Если вы спросите у читающей восьми- девятиклассницы «кто твой любимый герой русской литературы?», то вам, скорее всего, назовут Чацкого или Печорина. Вообще герои-романтики довольно часто находят отклик в юной душе – это, кажется, тема вечная.
«А почему тебе нравится Чацкий?» – можете спросить вы далее, если хотите поглубже узнать подростковую психологию и не прослыть плохим собеседником (пока мы остановимся на Чацком). В таком случае ответом вам будут слова о том, что Чацкий – это герой-революционер, он ярок, резок, честен, и, не смотря на свою злую сатиру, прямолинеен. Он смело обличает всё это порочное и низкое фамусовское общество, не боясь выступать один против всех (один в поле – воин, в случае Чацкого). А финал «Горя» – это совсем не проигрыш Чацкого, нет; несмотря на то, что его роль страдательная, она в то же время всегда победительная, просто сам герой об этом не догадывается… Ну и далее по списку – многое из того, что люди обычно говорят о Чацком, есть в статье Гончарова «Мильон терзаний», которая дается в школьной программе и которую я здесь даже мельком процитировала.
Эта девочка, любящая Чацкого, с которой вы ведете диалог, в своих оценках немного напоминает декабристов XIX века. Они ведь тоже полюбили Чацкого за его смелость в обличении лжи, крепостничества, старых порядков, за его преданность собственным идеалам и принципам.
Правда, со временем эта девочка может начать разочаровываться в своих подростковых идеалах, и тогда она сможет согласиться сначала с Достоевским:
«Этот фразер, говорун, но сердечный фразер и совестливо тоскующий о своей бесполезности»
потом с Пушкиным:
«Всё, что говорит он, — очень умно. Но кому говорит он всё это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека — с первого взгляду знать, с кем имеешь дело»
и, наконец, с Белинским:
«Это просто крикун, фразер, идеальный шут, на каждом шагу профанирующий все святое, о котором говорит. Неужели войти в общество и начать всех ругать в глаза дураками и скотами – значит быть глубоким человеком?»
Да, что ни говори, великое произведение на то и велико, чтобы его трактовки были обширны и многообразны, а подчас даже противоречивы. Этот факт, возможно, еще не знаком нашей девочке, потому что она закована в рамки типично школьных трактовок, скрепленных бессмысленными и беспощадными оковами вопроса «что хотел сказать автор?», ответ на который почему-то находится в учебнике, к которому автор никакого отношения не имеет. Если так случится, что, обнаружив в себе любовь к литературе, эта девочка следом обнаружит в себе и желание поступать в филологический вуз (упаси бог!), то она получит несколько новую трактовку любимого со школы произведения. Какую же?
Щепотка истории
Ее школьное знание о том, что в «Горе от ума» мы видим конфликт между веком нынешним и веком минувшим, будет актуально и здесь. Однако действительно ли Чацкий выйдет победителем в этом конфликте?
Препод в вузе скажет девочке, что Гончаров, может, дал себе волю пофилософствовать, но если мы опустимся в суровую реальность XIX века, то увидим, что 1825 год готов был бы поспорить с автором «Мильона терзаний», ведь 14-го декабря век нынешний проиграл веку минувшему. А Чацкий, если что, ассоциировался напрямую с декабристами. Впрочем, конечно было бы неправильно делать далеко идущие выводы только из-за такого внелитературного фактора, это просто интересное примечание.
Чацкий-декабрист
И все-таки препод настоит на том, что при более детальном рассмотрении комедии можно заметить, что Чацкого с натяжкой можно назвать победителем.
«Как так?», – может подумать девочка, – «Грибоедов же явно высмеивает то общество, которое противостоит Чацкому, причем высмеивает его словами самого Чацкого». И здесь девочка отчасти тоже будет права: Грибоедов действительно хотел заклеймить то глухое, меркантильное и консервативное общество, которое олицетворяет собой Фамусов и все его окружающие, и это у него получилось безусловно блестяще (как ни как комедия нравов). Причем автор затрагивает не только консервативную прослойку общества, но и тех «либералов», которые либеральничают только на словах и только потому, что это нынче модно – вспомним Скалозуба, который одобрительно реагирует на всем известный монолог Чацкого, при этом пропустив большую его часть мимо ушей; или Репетилова с его тайным клубом, где беседуют «о матерьях важных». Но мешает ли Грибоедову этот факт высмеять вместе с тем и самого декабриста-Чацкого? Ответ нового проводника знаний будет: не факт.
Вообще, первым делом следует заметить, что монологи Чацкого с течением комедии приобретают все более едкий и все менее рациональный характер. Это, к слову, замечает и наш старый друг Гончаров:
«Он чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его истомила. <…> Он не только грустен, но и желчен, придирчив»
Так что ближе к концу произведения от его внешнего декабризма (в смысле просветительства нравов) мало что остается.
В статье «Декабрист в повседневной жизни» Лотман писал следующее:
«Декабристы были в первую очередь людьми действия»
Если Чацкий – декабрист, так может стоит посмотреть на его действия, а не на слова, на внутреннее, а не на внешнее? Что же делает Чацкий в комедии? Первое и важнейшее его действие, которое порождает двойной конфликт «Горя», даруя ему личное выражение, – это любовь к Софие.
Чацкий-романтик
И тут нужно вспомнить ту важную деталь, о которой я мельком упомянула в самом начале, но на которой до сих пор мне не приходилось акцентировать внимание. Ведь Чацкий – не только декабрист, но и романтик (что в некотором смысле одно и то же). Причем не просто романтик в широком понимании, а романтический герой. Наша девочка, может, помнит черты романтического героя: помимо всего прочего, он всегда находится в вечном конфликте с жизнью, он стремится от нее в мир мечты, идеала; и романтик не может отказаться от своих идеалов, ведь в таком случае он перестанет быть романтиком – а это значит, что романтик обречен на смерть, потому что реальный мир (по крайней мере в романтическом понимании) всегда рушит идеалы, а вместе с ними и его носителя. Любовь романтическая картина мира тоже трактует по-своему: это любовь платоническая, которая не может окончиться счастливым концом, – браком, – ведь романтик не может быть счастлив в "уродливом" мире быта.
В этом смысле Чацкий конечно обнаруживает в себе типичного романтика. На вопрос Фамусова о том, собирается ли молодой человек жениться на Софии, Чацкий уклончиво отвечает «А вам на что?», хотя очевидно, что он видит в ней идеал (который, кстати, рушится при соприкосновении с действительностью), и, казалось бы, у него нет причин не жениться на ней. Но он не может предать свои романтические принципы. Так что можно спорить о том, обнаруживается ли в действиях Чацкого его декабризм, но то, что в них обнаруживается его романтизм – это бесспорно (а учитывая, что все декабристы – романтики, то все может быть).
Ирония и осмеяние
Я говорю тут «рушится», «идеал», «принципы» и все в таком духе, но вообще-то вспомним финал: он довольно смешон, а Чацкий с его пылом оказывается в нем даже несколько нелеп. В чем же дело?
Здесь уже упоминался конфликт мечты и реальности, быта, в котором мечта гибнет вместе с романтиком. Гибель – это еще не проигрыш, как ни странно. Но, кажется, не в случае Чацкого. Его гибель не трагична. Из фамусовского мира он ушел ни с чем – его идеалы посрамлены, хотя принципы и остались при нем, он не привнес ничего нового в этот мир, не изменил фамусовское общество, даже не ухудшил его положение. Он оказался бесполезен этому миру, он был для него чужд. Романтизм Чацкого, сталкиваясь с суровым реальным бытом, не просто гибнет, он становится комичен из-за своей неуместности. Лотман пишет:
«Речь Чацкого резко отличается от слов других персонажей именно своей книжностью. Он говорит как пишет, поскольку видит мир в его идеологических, а не бытовых проявлениях»
Это с одной стороны плюс, потому что возвышает его над всеми этими объектами сатиры, а с другой стороны возвышает его настолько, что он находится уже где-то вне досягаемости, как будто его и нет здесь вовсе. Если ум Фамусова заточен хотя бы под умение жить, наживаться, прислуживаться, то ум Чацкого находится над жизнью, вне ее. Но в быту это всё становится не просто ненужно – это становится смешно.
И это черта не просто Чацкого-романтика, это черта Чацкого-декабриста. Кажется, только ленивый не сказал, что одна из самых больших проблем декабристов – в том, что «страшно далеки они от народа» (между прочим, цитата Ленина), и это понимали еще их современники и уже тогда обвиняли их в том, что декабристы как бы находятся вне этого мира. Не смотря на проповедь свободы, антикрепостничества, желания ограничить деспотический абсолютизм, декабристы оставались дворянами, помещиками, которые вообще-то мало понимали в том, как и чем живут их же крестьяне. Лотман не даст мне соврать:
«Даже отрицая сословные формы поведения, борясь с ними, опровергая их в теоретических трактатах, они оказывались органически с ними связаны в собственной бытовой практике»
Иронии (или даже сарказму) подвергается не только Чацкий-декабрист, но и Чацкий-романтик. В пример возьмем всё ту же Софию: она предстает перед читателем даже не переходным звеном между фамусовским обществом и Чацким, не третьей стороной конфликта, она в большей степени представляет именно Московскую когорту. А значит, становится не меньшим объектом сатиры и обличения, чем сам Фамусов. И это – идеал Чацкого! Конечно, он, по факту, выдумал себе совершенно другую Софию, но такая сильная подмена понятий – разве не типичная комедия?
И кстати: где есть система противопоставлений – там есть и система двойников. Знаете, кто является двойником Чацкого? Как ни странно, София. Хотя она романтик другого типа – элегического (вспомните сон Софии – разве не элегия? С балладными ужасами в конце, правда). Она так же, как и Чацкий, терпит горе, причем терпит его от ума, а если точнее – от воображения, ведь она так же выдумала себе другого, идеального Молчалина, который на поверку оказывается какой-то пресмыкающейся тварью, т.е. жизнь рушит ее идеал. Но не стоит забывать, что София обладает комическими чертами в не меньшей степени, чем трагическими (даже, пожалуй, в большей). Ведь и в этом факте кроется какая-то насмешка над Чацким.
Кто смеется последним?
«Ладно, допустим», – подумает после такой критической оценки своего нового препода девочка, – «Грибоедов высмеял всех. Но кто тогда нормальный герой произведения? Есть хоть одна нормальная сторона? Кто, в конце концов, в выигрыше?». Вопрос справедливый. Предлагаю спросить наше солнышко русской поэзии – быть может, у него есть ответ, раз он одним из первых критиковал Чацкого? И да, действительно:
«Теперь вопрос. В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо? Ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий и благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями»
«Что за бред, что там делает Грибоедов?» – спросит пытливая умом девочка. Всё просто: как известно, выигрывает тот, кто смеется последним. В «Горе от ума» последним смеется, естественно, не Чацкий. Но и не Фамусов. Что делает Грибоедов? Как что? Смеется, конечно. Это, разумеется, не жизнерадостный и не победный смех. Это смех реалиста. Горький этот смех или злой – решите сами, в зависимости от того, Герцен вы или Гончаров.
Впрочем, все эти доказательства в равной степени могли бы показаться девочке неполными и натянутыми. И тогда она была бы права; не меньше, чем если бы со всем этим согласилась. Я могу только пожелать ей удачи разобраться с тем, какая точка зрения кажется ей наиболее правдоподобной. А что до вас... Выберите сами с кем вам согласиться: с девочкой, с Гончаровым, с Пушкиным, с Белинским или Достоевским, а я тем временем, как говорится,
Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок! —
Карету мне, карету!
(Уезжает.)