За Гюго, выправляя его ошибки, мыслят метафоры, сравнения, блестящие определения и антитезы и самый метод романтической школы, сшибающий крайности и влюбленный в противоречия.
Так говорил акмеист Мандельштам. Поэт из противоположного лагеря символизма Брюсов ставил этот романтический метод с режущей глаза контрастностью в упрёк Виктору (хотя, казалось бы). Но, видимо, этот метод вполне себя оправдал, учитывая успех Гюго на литературной арене.
Вообще в «Девяносто третьем году» действительно очень (в смысле, очень) много антитез – как максимально очевидных, так и более скрытых. Антитеза на антитезе сидит и антитезой погоняет. Но тонкий символизм – это для умных, а мы с вами, жалкие неофиты, поговорим всего лишь о персонажах.
На море. Корвет - основа сопоставления
Дамы и господа, предлагаю вам вспомнить одну из начальных сцен романа, в которой одна из пушек корвета сорвалась с цепи, что повлекло за собой маленький курьез, а именно: погибли люди, были выведены из строя еще несколько пушек, сам корвет сбился с пути. Трагедия, трагедия! Люди вокруг бессильны, им остается только смотреть в эту бездну ужаса с осознанием своей ничтожности. И тут появляется человек:
«Вдруг на этой недоступной арене, на которой яростно прыгало сорвавшееся орудие, появился человек с железной полосой в руке. То был виновник несчастия, нерадивый канонир, забывший прикрепить свою пушку. Будучи причиной катастрофы, он желал теперь исправить ее»
И он-таки справился со стихией металла. Браво! Не кажется вам, что этот довольно отчаянный поступок, который мог привести к еще одной смерти, может искупить вину человека, его свершившего? Если да, то все остальные члены экипажа явно солидарны с вами:
«Господин генерал, – продолжал граф Буабертло, – не полагаете ли вы, что, ввиду того, что сделал этот человек, его начальству тоже следовало бы что-нибудь сделать для него?»
Грех отказать! И «господин генерал» маркиз Лантенак спешит уважить просьбу: он торжественно снимает орден Святого Людовика с мундира графа Буабертло и прикалывает его к куртке канонира. Красота! Несколько гиперболизировано, но зато поучительно, не так ли? Самоотверженность и исправление ошибок должны пооще… А, ой, нет. Маркиз тут же приказывает расстрелять канонира.
«Поправимых ошибок не бывает», – поясняет Лантенак, – «Мужество требует награды, а упущение – наказания».
Итак, человек, совершивший ошибку, постарался ее исправить . Однако, по мнению Лантенака, одно не искупает другого – позиция принципиальная. Но это не пустая жестокость: маркиз относится точно так же и к своим промахам. Лантенак играет по правилам, и его стремление к победе не отменяет его покорности перед поражением (так, например, говорит Лантенак, думая, что его поймали республиканцы: «Я – тот, кого вы ищете. Я – маркиз Лантенак, виконт Фонтенэ, бретонский принц, генерал-лейтенант королевских войск. Исполняйте ваш долг. Пли!»).
В Вандее. Собственно сопоставление
Теперь из начала романа резко скакнем ближе к концу – а именно в тот момент, когда Лантенаку, уже, казалось бы, удалось сбежать из Ла-Турга в тот самый момент, когда начался пожар. Люди вокруг бессильны, им остается только смотреть в эту бездну ужаса с осознанием своей ничтожности, и «вдруг у окна, соседнего с тем, возле которого стояли дети, на ярко-красном фоне пламени появилась чья-то высокая фигура». Хм, кажется, у меня появилось чувство дежавю…
«Трое детей погибали, Лентенак спас их », – размышляет потом чувственный Говэн, – «Но кто же их чуть не погубил? Не сам ли Лантенак? <…> Совершив преступление, он постарался его загладить»
Получается такая цепочка: маркиз, подобно канониру, осознал свою вину и пожелал стать не только причиной завязки трагедии, но и причиной ее развязки – он захотел исправить то, что натворил. И у того, и у другого это вполне успешно получилось. По этому же сценарию, дальше было бы логично, что Лантенак должен и судьбу понести такую же, какую понес канонир, причем не важно, прав Лантенак тогда был или нет. Однако! Маркиз оказывается спасен. Что же это?
Возможно, пора перестать игнорировать слона в комнате и обратить внимание на то, что этот роман насквозь политичен. Если следовать этой логике, то можно сделать примерно следующий вывод: если монархия в лице Лантенака сурово карает человека при любом раскладе, то республика в лице Говэна способна к великодушному прощению. Надеюсь, что я еще не потеряла способность строить верные логические цепочки.
На этом можно было бы и остановиться. Но думается, что тут всё несколько сложнее. Все-таки нельзя забывать, что республику представляют два центральных персонажа – Говэн и Симурдэн, и они, не смотря на свои теплые отношения и схожую политическую позицию, на самом деле сильно друг от друга отличаются (контрастируют, скажем прямо).
И не зря мы вспоминаем эту парочку. Ситуация, в которую попадает молодой виконт, а равно и его наставник Симурдэн, на первый взгляд еще менее очевидна для сравнения с канониром, чем ситуация, в которую попадает Лантенак, однако мы тут с вами собрались, чтобы, так сказать, зреть в корень.
С точки зрения революции (и Симурдэна) Говэн, разумеется, совершает большую ошибку, отпуская бретонского мятежника Лантенака. И он стремится загладить эту ошибку тем, что готов подставить под гильотину свою голову вместо головы маркиза. Говэн, как и канонир, готов принять свой приговор беспрекословно. На месте же «господина генерала» Лантенака оказывается Симурдэн (который, кстати, как нетрудно заметить, в системе образов по отношению к маркизу находится в позиции одновременно и противопоставления, и двойничества). Как канонир получает свою награду с мундира другого персонажа, так Говэн получает свою награду в виде похвалы от сержанта Радуба:
«А когда я услышал, что господин полковник спас старика от вашей дурацкой гильотины, я, черт возьми, сказал себе: ”Полковника следовало бы произвести за это в генералы, он просто молодец, и, если бы существовали еще кресты и святые, я дал бы ему крест Святого Людовика”»
И как Лантенак повелевает затем расстрелять канонира, так Симурдэн вынужден приговорить к гильотинированию Говэна.
Лантенаку пришлось побывать как в шкуре судьи, так и в шкуре осужденного; в этих же двух позициях находился и Говэн. В некотором смысле таковы и позиции Симурдэн: подписывая смертный приговор своему единственному любимому существу, он подписывал этот приговор и самому себе.
Выводы?
«Симурдэн, то есть 93-ий год, держал в своих руках Лантенака, то есть монархию» – пишет Гюго.
При таком определении «в лоб» сложно отрицать эти явно политизированные харакеристики. Но если Симурдэн – революция 93-го, а Лантенак – монархия, то где тут Говэн? Его мысли и действия слишком возвышены и романтичны для той республики, которую описывает нам Гюго (равно которую представляет Симурдэн); Говэн скорее идеал, дух революции, республиканская (и романтическая!) утопия. Дальше предлагаю вам две трактовки: чисто политическую и чисто жанровую.
- Первая – 1793-ий год, убивая идеалы республики, убивал и саму республику, пока монархия набирала силы – ведь, как мы знаем, Первая Французская республика в итоге была искусно изничтожена Наполеоном.
- Вторая – вспомним типичные черты романтического героя (читаем Гюго, все-таки), одна из которых – неизбежная гибель при столкновении с реальностью и вечные попытки сбежать в мир мечты.
Короче говоря, да здравствует республика ! Или да здравствует король?..