Обычно я чувствую беду.
Каким-то древним звериным инстинктом считываю. А тут — не учуяла.
Темноволосый мальчишка, чуть старше моего среднего сына, он просто играл вместе со всеми в прятки.
То бегал. То садился отдельно ото всех, молчал, сторонился расспросов. И опять бежал играть.
Летний вечер шуршал шинами авто, заполнявших дворы, на фоне громад многоэтажек белели кисти цветущей черёмухи. Двор постепенно пустел и темнел.
А мальчишка все не шёл домой.
И мы не шли — ждали мужа. Но мои-то дети со мной, а этот парень один.
— Азат, тебя дома не потеряют? — намекаю аккуратно.
— Не, у меня бабушка сегодня умерла, мне сказали погулять подольше.
Ого, вот как.
— А как вы думаете — Бог есть?
Сложно говорить с ребенком на такие глобальные темы, мировоззренческие. Другая семья, вероятно, иная культура, судя по внешности мальчика. Насаждать "партизанскими" методами христианскую идеологию я не хочу.
Имя моего Бога слишком большое и славное, чтобы воровато пихать его в уши маленькому человеку.
Рассказать ребенку о Боге, в которого верит семья — святая обязанность родителей. И я не пытаюсь её оспаривать, такова моя личная позиция.
Но что если парню нужен сейчас разговор о вечности и Всевышнем Боге? Чтобы подтвердить внутри себя: ничто не пропадает в никуда. И бабушка сейчас не одинока, хоть и оторвана от семьи. Она с Кем-то, Кто больше времени и больше смерти.
— Да, Азат, Бог есть. Он очень добр, Он Бог живых и умерших.
Пытаюсь сразу увести разговор на нейтральную тему:
— А что это у тебя в папке, рисунки?
Из клеенчатой папки с замочком торчит стопка листов А3 — гуашевые работы, графика, судя по уголкам.
Азат достает акварельный набросок, протягивает.
Ведро с водой и ручкой из нержавейки, стоящее в густой траве. На рисунке — вечер, примерно такой же, как сейчас. А в воде - опрокинутое звездное небо… Мурашечно, потому что каким-то неведомым образом трогает до глубин души.
— Я про бабушку думал, когда рисовал.
— Мне кажется, твоя бабушка была очень хорошим человеком, раз ты такой рисунок нарисовал в память о ней.
Кивает, прячет лист в папку.
Вскоре из окна соседнего подъезда женский голос зовет, и мальчишка убегает, махнув нам на прощание.
А я остаюсь с четким чувством, что сейчас соприкоснулась с Искусством.
Искусство ведь не славой мастера меняется, и ценность — не только в уровне владения кистью.
Творцы (любые) пропускают целый мир через собственную душу, чтобы отразить хоть малую его грань. И в этот миг становятся подобными Богу, потому, что наделяют своё творение духом, облекая его в плоть. Делая смерть и забвение бессильными, пока мы, остальные, приобщаемся к их творению, каждый в ту меру, которую способен вместить.
Елена Селифонова, травница и сказочница.