Залез я опять в какой-то чертов старый шифоньер. Как я туда по попал по глупости: просто увлекся ее трусиками, я зарылся с головой в новые истории, и там заснул. Снился мне Нью-Йорк, можно было порадоваться, но я ощутил всю тяготу этого города, всю его каменную мерзость, всю его нутряную нищету. Этот город похож на этот старый шифоньер, внутри которого черт ногу сломит, скрипит он весь по швам. Но расскажу по порядку. Один знакомый писатель из Парижа пригласил меня в качестве друга навестить этот прославленный город. И, вместо дружеской тихой встречи, я окунулся в толпу города в четырех каменных стенах. Многочисленные кафе поедали эту толпу, и везде эти доллары. А у меня денег нет, тем более долларов. Но более всего меня поразила его безобразная обезличенность, и холодность. Даже ненавистная многими Москва не вызывала во мне такую тошноту, как этот городок пиратов. Я возненавидел Нью-Йорк уже во сне, и именно там я определил свое отношение к нему и наяву. Я попытался как-то примириться с городом, войдя в шумное кафе, протиснулся за тесный столик, запрокинув ноги на американский манер нагло на него. Все кафе гудело разговорами. В эти моменты я ощутил отчуждение, еще пущее чем в родной России. Ноль свободы. Никакого праздника. Лишь доллары летали в воздухе пустых разговоров ни о чем. Мне кажется, я кричал, протестуя молчанием. Вышел на улицу, и там тоже бьющиеся стены толп. Как сельди в бочке. Ирландские сельди. Я попытался найти “друга” в этом мертвом потоке, но среди стольких лиц трудно было узнать хоть кого-то. Тогда я побежал в подворотни, попытавшись спрятаться и найти там границы покоя, привычного состояния русской души. А там стояли разрушенные будто бомбежкой двухэтажные строения, обрызганные даже не временем, а скорее полным равнодушием. Гнилые доски, казалось, пожирались серостью камня, из которого построен этот город-уродец. Я понял, что хочу домой, в Россию. Но осознал, что у меня ни цента на обратный путь. Я поискал глазами человеческое присутствия в руинах этих старых домиков, и лишь видел следы ночного обывательского практического заочного присутствия: где-то конфорки переносные, чайники, какие-то кровати, но сейчас день, и незаметно приходила ночь, совершенно не отличимая от дня, потому что в этих просторных подворотнях совершенно не существовало света, все там было низко, бездуховно, безлюдно. Позже я понял, что в Америке должен наступить коммунизм. То, что они всегда боялись, оно им нужно, именно они к этому стремятся, не “мы”, а “они”. Ночью я услышал по радио, на “Эхе” Дмитрия Быкова. Надо же, живой! Я даже в интернете хотел посмотреть, жив ли он. Он меня пробудил... А во сне я увидел стоявшего поэта на развалинах и попросил у него доллары на обратный билет. Он сделался насмешливым, надменным, и бросал на меня сверху деньги, словно шлюхе. Я прочитал в его уме, что он делит мое тело, рисуя на нем черточки, как это делает мясник, но черточки он рисовал, одевая меня в женское нарисованные белье. Мне стало нестерпимо противно от этого кошмара. Быков много говорил, впрочем, как всегда. Эрудиция текла из его ушей черной жижей. Говорил он бойко. О кино. О истории. О литературе. Казалось, он облепил своими мыслями весь этот мир, и миру было не продохнуть, ему становилось тесно, как мне в том йобанном Нью-Йорке. Пока шла трансляция, казалось, ничего кроме Быкова больше не существует. Потом он начал перечислять, где он будет читать свои лекции. Пролетел уже всю Германию. Мне кажется, в этом пухлом человечке живет большой диктатор. Я помню, как не советовал тебе идти на его лекции. Возможно, я ревновал. Да вообще меня все крайне раздражает. И слушатели ненадолго тоже умнели. Я же оставался непроходимо туп. Назло. Вопреки. Весь этот хороший, плохой вкус были мне по боку. Хотя нигде не говорилось, что это именно Быков. Я долго гадал, он ли это, в правду ли он. Но математически рассчитывая интонации, по памяти я восстановил его тембр, отличительные придыхания, да, это только он может говорить столько чуши, выдавая ее за гениальность. Как я презираю всех творческих и интеллигентных! Но и всех остальных тоже. Абсолютно все мне противны! И никогда я в этот ваш ньюйорк не поеду. Я выглянул за дверцы. Никого. Никто не слышал моих позорных мыслей. Мне иногда хочется, чтобы ты, открывая шкаф, подумала обо мне, или даже вздрогнула от очертаний, созданными причудливым фигурами складок вещей. Но не пугайся, это не я.