Выдень с Вольострова
Есть в нашем Белом море Вольостров, это такая одинокая скала. Окинешь её взглядом, и покажется, будто из воды поднялась гранитная богатырская голова. На вольной скале, в расселине, спряталась избушка, а вокруг неё – редкий лес, в избушке выдень живёт, – тут и сказке конец. Всё, дальше сказанное мною, поведал мне дед, а ему уж восемь десятков лет. Он-то это дело сам всё видел, а поэтому ни слова не выдумал.
В той ветхой избушке на Вольострове живёт выдень, то есть просто семья: утро – сорванец, день – его отец, вечер – жена, да с ними ночь – старик, в висках седина. Живут они по-разному: бывает всё ладно и складно, а случается и ссорятся. В одном неизменно: всегда в избе и тесно, и душно. Оттого и дома всё семейство разом не собирается, всё кто-нибудь с острова уходит на волю подышать, на простор – пошалить, поработать или просто порадоваться.
Утро-малец с первыми петухами просыпается, по всему Беломорью расплёскивается, расплывается. В каждую деревню зайдёт, ко всем в окошко заглянет да теплом и светом порадует. Обычно скользит он по стенке солнечным лучом, к печке подкрадывается, а там уж расшалится, разбалуется: малышам пятки да коту мурлыке за ушком щекотать начнёт. Потом прыснет во двор, стайку воробьёв распугает. Росой на траве блеснёт, собачьим хвостом завиляет. Тут и там здороваться начнёт да из почтальонской сумки письмом в ящик скользнёт.
К полудню день-отец раскачается. Размашисто покосит в поле траву, от жаркого солнца в тенёк под ивы спрячется. Паруса в море поднимет да ветром туго наполнит, побегут шняки и лодьи к чужим берегам. Тралы и невода натруженными руками на берег вытянет, полным кутом рыбы одарит. В избах на столы соленья, картошку в чугунках и блины расставит. Пташкой крохотной на ветке споёт, белкой шишку в дупло от чужих глаз припрячет. И всё-то время своё будет маревом плыть над лугами и гудеть над цветами шмелями.
После паужни*, жёнка-вечер придёт. Тут же стихнет и в поле, и в море работа. И рыбалка к концу, и охота. Станет вечер кликать бурёнку с пастбища. Каждый встретит кормилицу с ласкою, попоит, подоит рогатую да накормит детвору малую. Посиделками вечер устроится, будет песнями грусть разгонять, коклюшками брякать да пряжу прясть. У кого-то в дому веретено прожужжит, кто-то спать уляжется, – колыбельная поплывёт, потянется.
Ну а ночь опустится, тут уж всякий спит. Только с вольного острова старик по лесу бродит да елями скрипит. Филином на сосне: «Угу!» – кричит. Мышью по сусекам скребёт, жито перебирает, шелухой шебуршит да кошке дремать мешает. Бывает, дед осерчает на родных, выйдет на службу и рысью рычит или, пуще того, росомахой озорничает: разграбит припасы, капканы сломает. А то и лисом людскому хозяйству вредит: кладовые расхитит, в курятник заглянет. Зимой уж дед и вовсе на острове редко бывает: хворает. Радикулит, ревматизм у него, суставы от холода ломает. Дед, как никогда, сердит, льдом на реках-озёрах хрустит и раньше времени тьму на Русский Север опускает. Но, как и прежде, придёт весна, подобреет и дед, и северные ветра. Стихнут бураны, метели – лад наступит в календаре. И снова утро-сорванец разбудит заспавшегося петуха. Пощекотит пятки малышне, порадует ярким светом глаза, а в море сине-голубом расплещет белые паруса.
Паужня* (паужин) – приём пищи между обедом и ужином.
Продолжение здесь
Начало здесь