Заброшенная пастушья сторожка стояла вдали от деревни. Несколько последних лет коров пасли совсем в другом месте, а ветхая избушка так и осталась не у дел.
- Ты чем ее огрел? Как бы не померла чай...- сокрушался Пашка присев на деревянный пол, рядом с лежащей Марией. - А то так и не узнаем где золотишко.
-А я чего...Мешком с пшеницей, тогось...- оправдывался Григорий Ефстафьевич кусая и без того обгрызенные пальцы рук. - Дохлая она какая-то.
Тихо застонав Мария открыла глаза. Очень болела голова, а съехавший набекрень платок открывал начинающий наливаться цветом синяк на виске.
-Опа, очухалась, - обрадовался Филиппов-младший вставая с пола. - Слушай сюда, Мария Петровна. Скоренько вспоминай куда папаша твой монеты золотые зарыл. Тогда подобру-поздорову домой отпустим, живую.
Мария перевела взгляд на Григория. Притворяться что, она не знает кто он на самом деле смысла не было.
-Говори-говори...- поддержал товарища тот, стараясь не смотреть на племянницу.
Из глаз девушки потекли слезы:
- Не губите, ребятушки. Знала бы, так не мыкалась бы с детями по чужим людям.
- Вспоминай! Гришка вон - все яблони перекопал. Нет бидона, как не было, - Пашка со злостью стукнул кулаком по лавке. - Че за день, сначала этот Васька-кобелина по пути попался, теперича тебе память надо подправить. Видит бог, мокрого дела не хочу. Вспоминай, кобыла…
Пашка из всех сил пнул женщину по ноге кирзовым сапогом. От боли и несправедливости у Марии еще больше потекли слезы, ведь она и вправду ничего не знала ни о каких спрятанных богатствах. Которые, как оказалось были у ее отца и по праву принадлежали ей и ее детям. А достались душегубу Ивану Петровичу. Зато женщина знала, что если с ней что-нибудь случился, то дети без нее пропадут. Одна надежда на Василия, благо что нашелся… Деток родных не бросит.
- Че за Васька? - не понял Григорий.
- Да был тут один. Прихожу я с отсидки домой, а он с Галюней моей живет. Ладно хоть дитя не заделал, а то я его убить вообще хотел сначала. Главно дело, какой поганец. Хвастался, что жене родной в деревню похоронку сам отправил. А теперича, оказывается наш деревенский он. Приехал видать, как занемог, к ней в ноги падать. Культя у него вместо руки, наверно мужик какой ему подправил, чтоб по бабам чужим не лазил.
У Марии моментально высохли слезы и оторопело смотрела на Пашку. Так значит и правда. Пока она чужим людям огороды копала, да побои от Филиппова терпела, Василий у чужих жен по ночам в постелях грелся.
Женщина ждала возвращения Василия не один год верой и правдой. По ночам перед иконой просила, чтоб вернул поскорее ей любимого мужа, а Анечке и Мишке – тятю. Деткам все говорила; отец на службе, как срок пройдет вернется и заживут. Слухи по деревне шли, что папка их у полюбовниц, да Мария это дело сразу пресекла. Мол вернее и честнее ее Василия нет мужа, а другим и вовсе говорила, чтоб за своими мужьями лучше смотрели. Да если б не похоронка та, разве она пошла бы на поклон к этому извергу Филиппову? А получается это сам Василий и заварил кашу… Но зачем?
Обида жгла изнутри словно пламя в котле паровоза. Ну уж нет, такую обиду она простить не могла:
- Я давеча ненароком слыхала будто бидон отцов давно раскопан. Иван-то Петрович на спрятанном золотишке имение сколотил будто бы…Вы меня токмо не губите, у меня же детки.