Книга Дмитрия Тараторина «Хроники хаоса» представляет историю беспокойного XVII века как единый кризис для России и западных держав. В это время как в Европе, так и в России наблюдается тяжелый процесс секуляризации общественной жизни, отказа от средневековых ценностей и постепенного перехода в Новое время. Это показывает, что Россия издавна была включена в общеевропейские политические процессы, а не пребывала в изоляции до вступления на престол Петра Великого. Представленный отрывок посвящен истории восстания Степана Разина и тому, как его восприняли в Европе.
Страница книги в магазине издательства «Директ-Медиа»
Предыдущий отрывок
«Стенька — это кара!»
29 июня 1674 г в Виттенбергском университете обсуждалась диссертация Иоганна Марция о Стеньке Разине. Всего через три года после его гибели. Настолько масштабным было это событие, что даже в центре Европы его сочли заслуживающим научного интереса. Причем текст работы затем несколько раз переиздавался. А в ходе самого восстания западноевропейские газеты (таковые там уже были) буквально передавали «сводки с фронтов». Многим иноземным «корреспондентам», находившимся тогда в Москве, победа повстанцев казалась вполне вероятной.
А для автора диссертации Стенька представлялся вполне сопоставимым с античными и западноевропейскими героями, точнее антигероями: «Выше мы назвали Степана Разина русским Катилиной. Нечто весьма похожее находим и в Германии, и тому свидетельством — Вильгельм Грумбах, который в прошлом веке исполнился такой дерзости и гордыни, что угрожал спокойствию не одной только Саксонии, но и всей Германии. Открыто отбросив почтение к императору и империи, он, подобно Катилине, уготовлял погибель отечеству, но по велению императора под предводительством Августа и с согласия Иоганна Вильгельма, благочестивых и твердых князей, был схвачен и понес заслуженную кару».
«Заслуженную кару», определенную Разину, автор диссертации тоже описывает весьма детально:
«Он не достиг еще города, когда навстречу были высланы две тысячи стражи, чтобы охранять его покрепче: они схватили его, надели оковы на шею и ноги и поставили под виселицу, возвышавшуюся прямо на повозке. За ним, привязанный цепью, шел его брат Фролко, обвиняемый по тому же делу и тоже закованный, чтобы подвергнуться наказанию наравне с братом. Их обоих доставили в Москву. На допросах Разин так твердо переносил пытки, что, несмотря на множество изобличавших его улик и свидетельств, не мог рассматриваться как изобличенный и осужденный на основании собственных своих показаний. Но поскольку предстояло слишком долго вести следствие по делу и без того ясному, то решено было, что в интересах государства надо поспешить с казнью и положить конец ходившим в народе толкам о причинах и истоках этих событий, чтобы не будить ненависти ко двору и новой угрозы для царя. И вот его привели к месту казни. Он выслушал смертный приговор, но, решительно не умея измениться к лучшему, еще более держался своей непокорности. Так что можно поверить, что он совсем забыл себя и думал не об искуплении своей вины, не о предстоящей ему перемене, но только о своем нынешнем позоре.
И действительно, когда его передали палачу, он нимало не озаботился тем, чтобы душой приготовиться к смерти; напротив, движения его выражали гнев и ненависть, и видно было, что он предпочел бы, чтобы Россия погибла от злой напасти, чем спасалась его погибелью. Казнь была публичной, и, чтобы мучения его были страшнее, сначала отрубили ему руки, потом ноги; но он принял эти удары, ни одним вздохом не выдав своих страданий. Он был так непреклонен духом, что не слабел в своем упорстве и не страшился худшего, и, уже без рук и без ног, сохранил свой обычный голос и выражение лица, когда, поглядев на остававшегося в живых брата, которого вели в цепях, окрикнул его: “Молчи, собака!” Таково было неодолимое бешенство тирана: раз он не мог прибегнуть к оружию, он решил мстить молчанием, и даже пытками не могли принудить его рассказать о злодейских путях и тайнах его преступных дел. Именно поэтому в смертный час он попрекнул и выбранил своего брата, считая для себя горестным, а для брата постыдным, что тот, прежде его сотоварищ и помощник во всех делах, теперь не в состоянии был отнестись к смерти с презрением».
Источники свидетельствуют, что Фрол купил себе жизнь, выдав местонахождение некоего зарытого в землю кувшина, содержавшего тайные грамоты атамана. С кем он был в переписке, конечно, очень интересовало царя. Однако специально снаряженная для поисков «закладки» команда ничего не нашла. Возможно, не зря ходили слухи о колдовских способностях Степана…
Вот одна из народных песен о его сверхвозможностях:
Как увидел и услышал
Астраханский воевода.
Приказал же воевода
Сорок пушек заряжати,
В Стеньку Разина стреляти:
Ваши пушки меня не возьмут.
Легки ружьица не проймут;
Уж как возьмет ли не возьмет
Астраханска девка Маша.
По бережку Маша ходит.
Шелковым платком машет,
Шелковым платком махала,
Стеньку Разина прельщала;
Стеньку Разина прельстила,
К себе в гости заманила.
За убран стол посадила.
Пивом, медом угостила
И допьяна напоила.
На кровать спать положила
И начальству объявила.
Как пришли к нему солдаты,
Солдатушки молодые,
Что сковали руки, ноги
Железными кандалами,
Посадили же да Стеньку
Во железную во клетку,
Три дни по Астрахани возили,
Три дни с голоду морили.
Попросил же у них Стенька
Хоть стакан воды напиться
И во клетке окатиться.
Он во клетке окатился —
И на Волге очутился!
Вот так запросто «уплыл» из застенка, окатившись водой из стакана. Но это не весь арсенал его способностей. Говорили, что есть у него волшебная кошма, на которой он то летает над Волгой, то плавает по ней, и как увидит корабль с поживой, кличет своих «добрых молодцев», и те налетают силой лютой…
Николай Костомаров справедливо считал, что вся русская история до XVIII века представляет собой противоборство двух проектов:
«Таких укладов русская история до Петра Великого представляет два: удельно-вечевой и единодержавный. Невозможно отыскать такое время, когда между ними повелась разделительная черта. Когда удельность господствовала над всем составом Руси, семена единодержавия пытались пустить отростки, и, напротив, когда единовластие достигло полной силы, отжившие начала удельности, воскресая, оказывали признаки сопротивления.
Картина удельно-вечевой Руси является наблюдателю в таком виде: все дробится, все идет к тому, чтоб каждый город и даже каждое село образовывало самостоятельное целое; и между тем, однако, существует федеративная связь этих частей, без определенных учреждений для поддержки согласия между ними, основанная более на всеобщем чувстве и сознании единства Русской земли и русского народа; управление посредством целого рода князей, из которых ни один, однако, не имеет значения государя; народоправление, выражаемое формою веча — формою, которая в одних местах созрела, в других не созрела, смотря по обстоятельствам; перевес обычая над постановлением, побуждения над законом, личной свободы над повинностью, общинности над единичностью власти, воли живого народа над учреждением; вольница, движение, брожение, кочевание и потому безладица и непрочность.
Напротив, признаки единодержавия были таковы: все народные интересы сосредоточиваются в одном лице, которое становится апофеозом страны и народа, и потому личность его приобретает святое значение; исчезает бытие отдельных частей, уничтожается народоправление — все стремится к единообразию; преобразование обычая в постановление, сознания в букву закона, перевес повинности над личною свободою, старейшинства над общинностью, стремление к оседлости, установке и покою».
Исходя из этой парадигмы, Костомаров был убежден, что после Смуты и утверждения самодержавия вопрос «кто кого» встал с предельной остротой:
«Вражда между ними, однако, была насмерть и не могла окончиться какими-нибудь взаимными уступками. Едва торжествующая теперь сторона укрепилась, как тотчас же начала уничтожать все уступки, данные во время тяжкой битвы; она вытесняла влияние противника и усилением власти воевод, составлением Уложения, и строжайшим укреплением крестьян и образованием регулярного войска. Старый враг между тем, казалось, более и более молодел в своей козацкой одежде. Несколько раз соперники подавали друг другу руку, сохраняя в душе злобу, бросали один другому ласковые уверения, думая, как бы уничтожить один другого с корнем и заводом; наконец, улучив удобное время, побежденный столько раз старик отважился на открытый бой. Стал у него борец Стенька Разин».
У всех народов есть свои особенные герои. Мифо-образы, созданные на основе реальных личностей и слившиеся с самой национальной идентичностью. Жанна д’Арк у французов, например, Уильям Уоллес у шотландцев, Альфред Великий у англичан. Карл IV или Ян Гус у чехов, князь Лазарь у сербов.
А у нас кто? Неужели нет вовсе? При Романовых пытались такого из Сусанина создать. Но не стал он им. Не стал и Сергий Радонежский (к сожалению). Ведь не ему крестьяне молились, а Николе-Чудотворцу, как богу...
А что, если это Стенька Разин? Ведь не революционные разночинцы песню такую придумали:
Уж как по морю, по морю синему,
По синему морю, по Хвалынскому,
Туда плывет Сокол-корабль;
Тридцать лет корабль на якоре не стаивал,
Ко крутому бережку не причаливал,
И он желтого песку в глаза не видывал,
И бока-то сведены по туриному,
И нос до корма по-змеиному;
Атаман был на нем Стенька Разин сам,
Есаулом был Илья Муромец;
А на Муромце кафтан, рудо-желтый цвет,
На кафтане были пуговки злаченые,
А на каждой-то пуговке по лютому льву;
И напали на Сокол-корабль разбойнички:
Уж как злые-то татары с персиянами.
И хотят они Сокол-корабль разбить, разгромить,
Илью Муромца хотят в полон полонить.
Илья Муромец по кораблю похаживает,
Своей тросточкой по пуговицам поваживает;
Его пуговки златые разгорелись,
Его люты львы разревелись;
Уж как злые-то татары испугалися,
Во сине море татары побросалися.
Это о походе Степана «за зипунами» (так остроумно казаки называли свои грабительские рейды) по побережью Каспийского моря. Это о его битвах с войсками шаха персидского, о его удали, удачливости, жестокости. Видимо, и «персидская княжна», которую он, натешившись, утопил в Волге, не легенда. Но она тоже стала песней. И народное сознание этой безудержностью и беспощадностью восхищалось.
Отметим и присутствие на «Сокол-корабле» Ильи Муромца в роли есаула Стеньки. Недаром историк Сергей Соловьев утверждал, что наши богатырские былины повествуют о казацком идеале. В них монарх (князь Владимир Красно-Солнышко) отнюдь не главный персонаж. Как ни парадоксально, он, как «английская королева», «царствует, но не правит». По крайней мере с богатырями у него не командно-административные, а договорные отношения.
Но в реальной жизни «былинный» стиль власть жестоко карала.
Костомаров, к которому в этой главе будем все время обращаться, поскольку его подход к причинам и природе восстания представляется наиболее адекватным, писал: «В 1665 году князь Юрий Долгорукий был в походе против поляков. В его войске находились донские казаки. Наступала осень. Атаман одного из казачьих отрядов, Разин, явился к князю, ударил челом и просил отпустить донцов на тихий, вольный Дон. Князь приказал ему оставаться на службе. Никто из ратных людей не смел уходить со службы без отпуска начальника, но казаки считали себя вольными людьми: они думали, что если служат белому царю и проливают кровь за его государское здоровье, так это делается по доброму хотенью, а не по долгу. Атаман самовольно ушел с своею станицею, но их догнали, и Долгорукий осудил на смерть атамана. У него было двое братьев: Степан, или Стенька, и Фрол, или Фролка, как назывались они уменьшительно. Вероятно, они видели, как повесили старшего брата».
То есть побудительным мотивом была жажда мести? Явно не только, как и в случае Хмельницкого. Была и некая «программа». Во всех городах, взятых Степаном, он устанавливал казацкий порядок. То есть тот, которым жили на вольном Тихом Дону, с избираемыми атаманами и старшинами. Без бояр, без воевод. А что насчет царя? Во всеуслышание Разин заявлял, что идет против бояр-кровопивцев, но не против царя. Он даже использовал популярную тему самозванства. Якобы при нем был государев сын, царевич Алексей Алексеевич и сам гонимый патриарх Никон. Однако Разин рассылал свои «прелестные грамоты» не от их имени, а от своего собственного. И это было нечто принципиально новое. Ему не нужен был сакральный, заимствованный авторитет. Ему хватало своего. Не только потому что он был прославлен своим походом «за зипунами» в Персию, но и потому что выдвигал всем понятную программу общественного устройства — казацкую, резко контрастировавшую с тем режимом, который установился тогда в «праведном царстве» «Тишайшего».
Соборное уложение, принятое в 1649 году, окончательно закрепощало крестьян, полностью лишая их права уйти от помещика, превращая, таким образом, в рабов. Но тяжкой и бесправной была жизнь и посадских людей.
Костомаров свидетельствует: «Отягощение сошных крестьян в XVII веке было столь велико и сборы с них так огромны, что они были принуждены занимать деньги за большие проценты, разорялись до остатка и, спасаясь от правежей (жестокой порки кнутом — Д. Т. ), разбегались…
…Злоупотребления воевод и вообще служебных лиц и дурные стороны правосудия увеличивали тягостное положение жителей. Воеводы посылались на кормленье, смотрели на свою должность как на доход и сами высказывали этот взгляд в своих челобитных. “…Воеводы, — говорит один путешественник, — не пользуются ни любовью, ни уважением в народе; каждый год прибывают они на воеводство вновь, свежи и голодны, — грабят и обирают народ, не обращая внимания ни на правосудие, ни на совесть; а когда окончат свой срок, то едут к отчету и отдают часть добычи тем, которые их поверяют в четвертях и приказах. Они грабили иногда совершенно по-разбойничьи”.
…В 1649 году об одном воеводе говорили, что он ходил постоянно с батогом в полтора аршина длиною и в палец толщиною и бил людей, кого только встречал на улице, приговаривая: «я воевода такой-то — всех исподтиха выведу и на кого руку наложу, тому от меня света не видать и из тюрьмы не бывать». Суд, находясь в руках этих грабителей, до крайности был продажен. Они открыто продавали свои приговоры той из тяжущихся сторон, которая больше даст. Не было несправедливости, которая за деньги не могла бы остаться без наказания. Начать дело — значило давать взятки воеводе и приказным людям, да вдобавок быть битому — для того, чтоб дать больше. “Дело невелико, да воевода крут — свил мочальный кнут!” — говорит пословица XVII века.
От всех таких злоупотреблений жители разбегались; пустели целые посады и большие села. “Удивительно, — замечает иностранец, — как люди могут выносить такой порядок и как правительство, будучи христианским, может быть им довольно?”
Обозревая русское судопроизводство тех времен, невольно припоминаешь замечание одного иностранца, посещавшего Россию в XVI веке, что здесь нет закона и все зависит от произвола властей. Действительно, самое законодательство было таково, что представляло много случаев, когда невинный мог быть наказан как преступник, не по ошибке, а при совершенном сознании его невинности. На первом плане здесь стоят дела по доносам о злоумышлениях против царя. Если доносчик выдерживал пытку, то это считалось доказательством справедливости обвинения. Жена одного конюха доносила на мужа, что он хочет отравить царских лошадей. Ее подвергли пытке; она выдержала ее; мужа сослали в Сибирь, а жена пользовалась половиною содержания, какое получал муж. Обыкновенно вор и разбойник обвинял кого-нибудь, и если выдерживал пытку, то пытке подвергали и обвиняемого. Можно себе представить, как легко тогда было мучить невинных! По Уложению вообще долги помещиков и вотчинников правились на крестьянах. Таким образом, несчастного крестьянина отрывали от работы, держали в городе и каждый день у приказной избы колотили по ногам, хотя он ни духом, ни слухом не был виноват в том, что его господин наделал долгов и не платит. Так же точно отвечали жены и дети за мужей и отцов. Если убежит крестьянин, сажали в тюрьму и били его семейных, родственников, живших с ним не в разделе, и подсоседников. С другой стороны, дети были преданы безотчетному произволу родителей и обвинялись единственно по их доносам. Родители могли отдавать своих детей в рабство».
Таким образом, в сфере правоприменения на Руси царили насилие и хаос. И это тоже было симптомом глубокого духовного недуга. Все эти люди почитали себя христианами....
Спустя полтора века Чаадаев поражался:
«Эта ужасная язва, которая нас изводит, в чем же ее причина? Как могло случиться, что самая поразительная черта христианского общества как раз именно и есть та, от которой русский народ отрекся на лоне самого христианства? Откуда у нас это действие религии наоборот? Не знаю, но мне кажется, одно это могло бы заставить усомниться в православии, которым мы кичимся. Вы знаете, что ни один философ древности не пытался представить себе общества без рабов, да и не находил никаких возражений против рабства. Аристотель, признанный представитель всей той мудрости, какая только была в мире до пришествия Христа, утверждал, что люди родятся — одни, чтобы быть свободными, другие — чтобы носить оковы. Вы знаете также и то, что, по признанию самых даже упорных скептиков, уничтожением крепостничества в Европе мы обязаны христианству. Более того, известно, что первые случаи освобождения были религиозными актами и совершались перед алтарем и что в большинстве отпускных грамот мы встречаем выражение: pro redemptione animae — ради искупления души. Наконец, известно, что духовенство показало везде пример, освобождая собственных крепостных, и что римские первосвященники первые вызвали уничтожение рабства в области, подчиненной их духовному управлению. Почему же христианство не имело таких же последствий у нас? Почему, наоборот, русский народ подвергся рабству лишь после того, как он стал христианским, а именно в царствование Годунова и Шуйского? Пусть православная церковь объяснит это явление.
Пусть скажет, почему она не возвысила материнского голоса против этого отвратительного насилия одной части народа над другой».
Ответ на этот вопрос довольно очевиден. Православная церковь тогда была солидарна с царем в его проекте-утопии, построении «Праведного царства», где праведность определялась «чином», «обрядом», «благообразием», вопреки словам самого Христа: «милости хочу, а не жертвы». Впрочем, о раздаче милостыни Алексей Михайлович никогда не забывал, ведь это тоже было частью ритуала.
Игорь Андреев отмечает: «В “неделю мясопустную”, то есть в воскресенье перед Масленицей, Алексей Михайлович задолго до рассвета отправлялся в обход тюрем и богаделен. Он собственноручно раздавал деньги узникам и колодникам, а некоторых тут же отпускал на свободу.
Заметим, что христианские добродетели — нищелюбие и милосердие — приводили Алексея Михайловича в эти мрачные места по несколько раз в году. В Дворцовых разрядах, Дневальных записях и просто в делопроизводстве приказов то и дело упоминаются случаи выходов Алексея Михайловича “со своим государевым жалованьем” к нищим, в богадельни и тюрьмы. Все это было делом обыкновенным и необходимым для благочестивого и богобоязненного жития, нравственной потребностью, приближающей Алексея Михайловича к тогдашнему идеалу добродетельного монарха».
Но царские благодеяния никак не покрывали беззакония и буквально террора, творимого в отношении «малых сих» с его «тишайшей» санкции. Потому Разин, начав свой поход вверх по Волге весной 1670 года, суд свой вершил без милости. В захваченной повстанцами Астрахани воевода Прозоровский был сброшен с колокольни, а оба его сына, шестнадцати и восьми лет, были подвергнуты пыткам с целью выведать, где воеводины сокровища спрятаны. Затем обоих повесили вниз головой на крепостной стене. Старшего таким образом замучили до смерти, а младшего чуть живого вернули обезумевшей матери.
Несмотря на то, что это далеко не единичный пример совершенно лютого обращения с начальственными людьми, власть, которую устанавливал Стенька, нельзя назвать царством насилия и беззакония.
Иноземный военспец Людвиг Фабрициус, находившийся в Астрахани в период «разинского порядка» и пощаженный лично атаманом, отмечал: «Как бы неслыханно этот разбойник ни тиранствовал, все же среди своих казаков он хотел установить полный порядок. Проклятия, грубые ругательства, бранные слова… — все это, а также блуд и кражи Стенька старался полностью искоренить. Ибо если кто-либо уворовывал у другого что-либо хоть не дороже булавки, ему завязывали над головой рубаху и насыпали туда песку и так бросали его в воду».
Кроваво-победный поход Разина прервался под Симбирском. Там его воинство потерпело поражение, а сам он был тяжко ранен. Атаман ушел на Дон, где стал готовиться к новому раунду поединка с властью. А между тем война продолжалась. Как сейчас сказали бы, восстание было организовано по сетевому принципу — десятки атаманов в разным местах, вели боевые действия, каждый, руководствуясь исключительно местной обстановкой. Только имя Стеньки было общим, объединяющим знаменем.
Однако правительственные силы, которые возглавил, по злой иронии, тот самый князь Долгоруков, что казнил Стенькиного брата, действовали методично и абсолютно беспощадно. Восстание топили в крови.
Анонимный англичанин, свидетель расправы, учиненной князем Юрием Долгоруковым над повстанцами, в своей брошюре, опубликованной в Париже в 1671 году, сообщает:
«Место сие являло зрелище ужасное и напоминало собой преддверие ада. Вокруг были возведены виселицы, и на каждой висело человек 40, а то и 50. В другом месте валялись в крови обезглавленные тела. Тут и там торчали колы с посаженными на них мятежниками, из которых немалое число было живо и на третий день, и еще слышны были их стоны».
У князя и прочих царских воевод были полностью развязаны руки. И они учинили такой массовый террор, что воля повстанцев была в конце концов сломлена.
Особое внимание иностранцев привлекла судьба «старицы» (бывшей монахини) Алены Арзамасской, активной участницы бунта. Опубликованная в Германии в 1677 году брошюра «Поучительные досуги Иоганна Фриша, или примечательные и вдумчивые беседы…» сообщает:
«Через несколько дней после казни Разина была сожжена монахиня, которая, находясь с ним [заодно], подобно амазонке, превосходила мужчин своей необычной отвагой. Когда часть его войск была разбита Долгоруковым, она, будучи их предводителем, укрылась в церкви и продолжала там так упорно сопротивляться, что сперва расстреляла все свои стрелы, убив при этом еще семерых или восьмерых, а после того, как увидела, что дальнейшее сопротивление невозможно, отвязала саблю, отшвырнула ее и с распростертыми руками бросилась навзничь к алтарю. В этой позе она и была найдена и пленена ворвавшимися [солдатами]. Она должна была обладать небывалой силой, так как в армии Долгорукова не нашлось никого, кто смог бы натянуть до конца принадлежавший ей лук. Ее мужество проявилось также во время казни, когда она спокойно взошла на край хижины, сооруженной по московскому обычаю из дерева, соломы и других горючих вещей, и, перекрестившись и свершив другие обряды, смело прыгнула в нее, захлопнула за собой крышку и, когда всё было охвачено пламенем, не издала ни звука».
Сам легендарный атаман был схвачен так называемыми «домовитыми казаками», которые никак не желали, чтобы кара за злодейства Стеньки и «голытьбы» (тех самых беглых от «правежей» и беззаконий из Московии), шедшей за ним, обрушилась на весь Тихий Дон. Они выдали атамана на муку и казнь «московским людям». Хаос, обретший благодаря его «чарам» волю, был снова загнан в подземные норы.
Но вот какое народное сказание о «бессмертии» Стеньки приводит Костомаров: «Возвращались русские матросы из тюркменского плена; проходили они через русский город; было дело праздничное; православные христиане собрались около них послушать рассказов о чужедальних бусурманских сторонах. Матросы говорили:
— Как бежали мы из плена, так проходили через Персидскую землю, по берегу Каспийского моря. Там над берегами стоят высокие, страшные горы. Случилась гроза. Мы под гору сели, говорим между собою по-русски, как вдруг позади нас кто-то отозвался: “Здравствуйте, русские люди!” Мы оглянулись: ан из щели, из горы, вылазит старик — седой-седой, старый, древний — ажно мохом порос. “А что? — спрашивает нас, — вы ходите по русской земле: не зажигают там сальных свечей вместо восковых?” Мы ему говорим: — “Давно, дедушка, были на Руси; шесть лет в неволе пробыли; а как живали еще на Руси, так этого не видали и не слыхали!” “Ну, а бывали вы в Божией церкви, в обедне на первое воскресенье великого поста?” — “Как же, дедушка, бывали!” — “А слыхали, как проклинают Стеньку Разина?” — “Слыхали”. — “Так знайте ж, я Стенька Разин. Меня земля не приняла за мои грехи: за них я проклят. Суждено мне страшно мучиться. Два змея сосали меня — один змей со полуночи до полудня, другой со полудня до полуночи; сто лет прошло — один змей отлетел, другой остался, прилетает ко мне в полночь и сосет меня за сердце; я мучусь, к полудню умираю и лежу совсем мертвый, а после полудня оживаю, и вот, как видите, жив и выхожу из горы; только далеко нельзя мне идти: змей не пускает; а как пройдет сто лет, на Руси грехи умножатся, да люди Бога станут забывать, и сальныя свечи зажгут вместо восковых перед образами, тогда я пойду опять по свету и стану бушевать пуще прежнего. Разскажите об этом всем на святой Руси!”
За городом Царицыным, в степной деревне, жил, а может быть, и теперь живет, стодесятилетний старик, и глухой, и слепой, и чуть движется, и трудно с ним говорить: надобно на ухо кричать во все горло; но он сохранил память и воодушевляется, когда вспомнит старые времена. Он собственными глазами видал Пугачева. “Тогда (говорил он) иные думали, что Пугачев-то и есть Стенька Разин; сто лет кончилось, он и вышел из своей горы”. Впрочем, сам старик не верит этому: зато верит вполне, что Стенька жив и придет снова. “Стенька (говорит он) это мука мирская! Это кара Божия! Он придет, непременно придет, и станет по рукам разбирать... Он придет, непременно придет... Ему нельзя не прийти. Перед судным днем придет. Ох, тяжкие настанут времена... Не дай, Господи, всякому доброму крещеному человеку дожить до той поры, как опять придет Стенька!”»
И тут поражает сходство с немецкой легендой об императоре Фридрихе Барбароссе, который тоже не умер, но спит в горной пещере, чтобы явиться однажды и вернуть величие Германии. Ну а Стенька вернется, чтоб покарать. Воистину, у каждого народа свои герои и своя мечта…