Ребёнка милого рожденье
Приветствует мой запоздалый стих.
Да будет с ним благословенье
Всех ангелов небесных и земных!
Да будет он отца достоин,
Как мать его, прекрасен и любим;
Да будет дух его спокоен,
И в правде тверд, как Божий херувим!
М. Лермонтов
Эти поэтические строки мы и возьмем за эпиграф к столь радостной, трепетной и несказанно древней теме – рождение, младенчество, материнство.
Сегодня нам сложно представить себе, как бы каждая из нас управлялась с малышом еще каких-то двадцать лет назад, когда никто не слышал о самых естественных, необходимых и простых вещах – подгузниках, средствах гигиены, автоматических стиральных машинах, бутылочках с подогревом, люльках, качалках и видеонянях. И уж совсем космически далекими нам кажутся времена прошлых веков, и серое безрадостное детство несчастных крестьянских малышей, мрачный окрас которого мы узнали из уроков истории и литературных хрестоматий. Но все это только потому, что мы так мало знаем о нем, и таким мрачным его себе представляем, что кроме тоски цвета биллиардного сукна и какой-то отдаленной приглушенной жалости, ничего радостного и положительного оно у нас не вызывает. Но ведь без солнца и радости не живет на свете ни одно живое существо. Значит, и у них было и солнышко, и радости, и мамина любовь. Просто все это было другим…
Если вернуться к эпиграфу, то в каждой его строке мы заметим не совсем привычные нам слова, в которых поэт определяет самое главное в жизни – благословение, достоинство отца, прекрасный облик мамы, спокойный дух и правдивость. В этих строках и есть характеристика той давней эпохи, которая сейчас так непонятна для нас. И не удивительно. Ведь в тогдашнем обществе повсеместно господствовали категории моральные, духовные, которые сейчас называют «вечные». Человечество настолько отдалилось от мерила «вечных» категорий и настолько практично обосновалось в потребительском мире, что понять обыденную повседневную жизнь прошлых веков действительно становится мудрено. Тем более, если рассматривать скромные, часто нищие и неказистые крестьянские подворья, в которых детишек всегда было «сколько Бог послал». Войдемте в один из них.
«Надо закрыть глаза – и через узенько-узенькую щелку, через деревья, глядеть на небо. Лучше пройти за решетку сада, сесть где-нибудь потише, на солнышке, и так вот смотреть и слушать...
Великая, во весь двор, лужа. Бурая в ней вода – густое сусло. Плавают-золотятся на ней овсинки, ходит ветром утиный пух. Чуется белый ледок под нею… Слепит совсюду. Небо упало в лужу и уронило солнце. Я жмурюсь и робко двигаюсь по доскам. Длинные они, во всю лужу, с кирпичика на кирпичик, потряхиваются, плещутся. Хорошо бы остановиться и попрыгать на середке, где доски плюхают по воде…».
И. Шмелев «Весенний плеск»
Настоящее раннее детство – яркое, незатейливое, радостное! Ведь у каждого оно было, и у всех оно похоже: и солнце одинаково слепит, и за веточкой тянешься в самую лужу, и за калошики промокшие ругают. А кто именно за ручку держит – это в младенчестве не важно – сестренка, едва ли выше самого младенца, няня или старый дед-домосед. В крестьянской семье маме забот хватало, потому и оставались малыши на попечении тех, кто посвободнее.
«Был Илья единственный сын крепостного дворового человека, маляра
Терешки, и жил он на скотном дворе, с телятами, без всякого досмотра – у
Божья глаза. Топтали его свиньи и лягали телята; бык раз поддел под рубаху
рогом и метнул в крапиву, но Божий глаз сохранял…».
И. Шмелев «Неупиваемая чаша»
Вот так родится крестьянский младенец и живет в зыбке своей, пока сам своими ножками из нее не выберется. И жизнь у него была полна песен колыбельных, прибауток домашних и даже погремушек, сделанных из высохшего куриного пищевода с горохом или пшеном внутри. Но главное воспоминание раннего детства – запах маминого тепла, молока, ее тихое покачивание зыбки.
Кормили младенцев крестьянские мамочки долго, пока хватало молока, и часто прекращали кормить тогда, когда сам трех-четырех лет «младенец» уже стеснялся просить его «покормить». Считалось, что ласкать и подолгу держать на руках ребенка не стоит – будет он расти зависимым, не самостоятельным. Потому особой лаской считалось теплое мамино слово, ее взгляд, интонация.
«Облокотясь на стол и припав рукою к щеке, тихими слезами плакала Пелагея Филиппьевна, когда, исправивши свои дела, воротился в избу Герасим. Трое большеньких мальчиков молча стояли у печки, в грустном молчанье глядя на грустную мать. Четвертый забился в углу коника за наваленный там всякого рода подранный и поломанный хлам. Младший сынок с двумя крошечными сестренками возился под лавкой. Приукутанный в грязные отрепья, грудной ребенок спал в лубочной вонючей зыбке, подвешенной к оцепу.
Пелагея Филиппьевна, приложив ладонь к сыновнему лбу, заботно спросила: – Прошла ли головушка‑то у тебя, болезный ты мой?
– Прошла, – весело ответил Гаврилушка.
– Ну, слава богу, – молвила мать, погладив сына по головке и прижав его к себе. И по взглядам, и по голосу ее Герасим смекнул, что Гаврилушка материн сынок, любимчик, баловник.
– Ну вы, котятки мои, – ласково молвила мать, – вылезайте скорее к дяденьке… Дяденька пряничков даст.
Пятилетний мальчик проворно вылез из‑под лавки, за ним выползли две крошечные его сестренки.
– Пьяников, пьяников!.. – радостно смеясь и весело глядя на Герасима, подобрав руки в рукава рубашонки и прыгая на одной ножке, весело вскрикивал Саввушка. Девочки, глядя на братишку, тоже прыгали, хохотали и лепетали о пряниках, хоть вкусу в них никогда и не знавали. Старшие дети, услыхав о пряниках, тоже стали друг на дружку веселенько поглядывать и посмеиваться. Даже дикий Максимушка перестал реветь и поднял из‑под грязных тряпок белокурую свою головку… Пряники! да это такое счастье нищим, голодным детям, какого они и во сне не видывали…».
П. Мельников-Печерский «На горах»
Воспитывались крестьянские дети самой средой своего обитания – детской чистой молитвой, строгим послушанием, уважением к старшим, непрекословием, честностью и трудолюбием. Убеждать или заставлять их приходилось редко – молитва была привычна с первых дней, непослушание наказывалось старшим в доме – обычно отцом, и вызывало не столько страх боли, сколько нестерпимый стыд и унижение, а уважение к старшим основывалось на повседневном бытовом отношении к главе семьи – отцу. Хлеб перед трапезой нарезал только отец.
Младенчество с молочком и кашками длилось обычно всего до трех лет, остальное время ребенок посильно помогал по хозяйству – пас гусей, отгонял посев от надоедливых птиц. И в пище после трех лет придерживались общего правила – в праздники ели мясное, в пост – общий постный стол для всех.
Да вот и иллюстрация – искренняя сцена из произведения тех далеких лет.
«– Девочка, подойди сюда... – приглашала Анна Сергеевна дичившуюся Дуньку.
Мать подталкивала ее, и Дунька взобралась на подножку тарантаса, голодными глазами следя за Анной Сергеевной, которая вынимала из корзинки завернутые в бумагу припасы – пирожки с мясом, вареные яйца, телятину, колбасу.
– Ну, выбирай, Дуня, что тебе нравится, – предлагала Анна Сергеевна, с завистью наблюдая голодную девочку. – Господи, какой завидный аппетит у «этих детей». Если бы Илюше хотя сотую долю такого аппетита...
Но тут случилось нечто совершенно неожиданное: Дунька осмотрела все запасы, напрасно отыскивая своими голодными глазами что-нибудь подходящее, и отрицательно покачала головой. Это движение даже обидело Анну Сергеевну: скажите, пожалуйста, какая разборчивая девчонка... Изволите ли видеть, не нашла ничего подходящего. Вот вам и будьте добрыми с «этими детьми». Впрочем, это, пожалуй, хороший урок Илюше, который так мило предложил Дуньке пирожок с говядиной, а она отрицательно покачала головой и даже спрятала свои грязные ручонки за спиной.
– Н-не-ет... – протянула Дунька, оглядываясь на мать.
– Отчего она не хочет брать? – обиженно спрашивала Анна Сергеевна и прибавила: – у нас провизия самая свежая...
– Нет, она не возьмет... – ответила баба.
– Так вы возьмите и дайте ребятам...
– Тоже не будут есть, барыня...
– Хлеба, наконец, возьмите. Надеюсь, что белый хлеб они у вас едят... У меня есть великолепные сдобные лепешки.
Баба взяла такую великолепную сдобную лепешку, повертела в руках и возвратила назад.
– Нет, не будут есть... все равно... – повторяла она упрямо.
– Это... это... я, наконец, не понимаю! – начала горячиться Анна Сергеевна, оскорбленная в лучшем движении своего дисциплинированного сердца.
Единственным свидетелем всей этой сцены был молодой кучер, смотревший с козел на Дуньку и на барыню с самой глупой улыбкой. Он наконец решился вывести барыню из недоумения и проговорил:
– Она глупая, барыня, значит, эта самая баба... Слов-то у ней нет, чтобы выразить... Пост теперь, значит, Петровки, ну, ребята поэтому и не будут скоромиться…».
Д. Мамин-Сибиряк «Кусок черного хлеба»
Вот и весь сказ о таких далеких, непонятных и по-детски наивных, открытых душах из крестьянских, забытых историей дворов, наполненных сказками, колыбельными песнями, гусями на лугу, незатейливыми погремушками и запахом никогда не виданных ими пряников.