Сорокина просидела в квартире достаточно долго. Люсьена уже откровенно начала зевать, так как как спать реально хотелось, а Сорокина не уходила.
Ну как объяснить человеку, что сводку происшествий за дежурные сутки дежурный составляет без её, Люсьены, участия и телетайпом передаёт из своей маленькой комнатушки между самой дежуркой и
оружейной комнатой.
Понятное дело, что если б водитель спецмашины сначала обратился к Сорокиной и если б она посчитала нужным укрыть вопиющий факт проникновения в гараж банка и не сообщать об этом в милицию, то до областном управления эта бы новость не докатилась. А теперь никак. Всё, поезд ушёл.
Сорокина работала когда -то с матерью Люсьены в этом же банке. Но
мать давно на пенсии, а Сорокиной было наверное уже под шестьдесят. Здоровье подкачивало, но оставлять должность, видимо, не хотелось. Люсьена подумала, что над ними обеими неожиданно в один деньь нависла неотвратимость ухода в отставку.
После ухода Сорокиной тут же приехал Шишкин за шапкой. Милицейский УАЗик тормознул под окнами. Люсьена, увидев его с кухни, приоткрыла дверь, суну шапку на вытянутой руки в щель. Шишкин молча схватил и также молча умчался.
Бабулька Гавриловна, как только завидела милицейскую машину, ринулась к круглому столу посреди комнаты, раскрыла толстую общую
тетрадь в клеточку, и принялась писать: "К следовательше Люське приехал молоденький - премолоденький. Волосы, как солома, торчат в разные стороны. В форме. Но не наш участковый. Нашего я знаю".
УАЗик под окнами взвизгнул и укатил, не успела бабулька написать и пару слов, поэтому выводы были её сделаны следующие:"Приехал милицейской машине. Она сразу же уехала, а он остался. А муж у чёрта на куличках, значит. Вот какие нынче следовательши".
Подумав, она ещё дописала: "А про то, как машину у Дядькина со
двора утащили, я вот что скажу..." Вслух она произнесла: "Скажу, токо себе, но никому не скажу, а на бумаге напишу, что б потом не забыть".
Пыльный абажур на круглым столом ( Гавриловне надо было, чтоб всё, как в деревне ) тихонько вздрогнул: это Люсьена запнулась за детский стульчик, томившийся в ожидании внуков, и опрокинула его. Одновременно из рук выскользнула кастрюлька, которую Люсьена надумала помыть и вышла, вытирая её полотенцем, в комнату к
телевизору, чтоб послушать заинтересовавшую её новость.
Гавриловна недовольно посмотрела на потолок. Один вред и шум от этой Люськи. Чего она там делает-то? Сбегать, что ли на грохот
пожаловаться. Но "сбегать" было лень.
Весь остаток дня Гавриловна тщетно пыталась выследить, когда же молоденький ухажёр выйдет из подъезда. Не дождалась. Устала в окно смотреть. Пошла смотреть в телевизор. Люсьена, промаявшись с мелкими бытовыми заботами да вечера, забралась спать в шесть вечера, что б уж до самого утра. И заснула с чистой совестью, отключив домашний телефон ( других не имела). Сон был глубокий и крепкий. То, что происходило на пятом этаже у выпивохи Женьки Матасова, она не слышала.
Сон, повторявшийся иногда на одну и ту же тему ( потеряла уголовное дело и не может найти в дебрях своего кабинета ), в это раз не вызывал беспокойства и воспринимался как комедийный фильм. С отличным настроением, она проснулась в шесть утра и, не теряя времени, отправилась на работу: Печатать обвинительное заключение, как раз лишние полтора часа помогут ей наверстать упущенное. Но у самого подъезда она наткнулась на соседку Соню с четвёртого этажа из трёхкомнатной квартиры, с половичками и ковриками, которые она усердно трясла. Что за привычка в шесть утра половики трясти?
Увидев Люсьену, она выронила половик в снег ( остальные лежали на скамеечке) и страшным шёпотом, округлив глаза, заголосила:
-Люся! Это, что же у нас опять в подъезде делается! Ты слышала, как Женька всю ночь пьянствовал?
Люсьена пожала плечами, нет, мол. Соня рассказывала подробно и артистично.
Рассказ Сони от первого лица.
"Сплю, я значит, как ни в чём не бывало. А ровно в двенадцать ночи как кто вбок ткнул. Соскочила, сижу в кровати, спросонья ничего понять не могу. А вверху грохот, ор, шум. Господи, думаю, как Сундуковы под Женькой живут-терпят. Это ж невозможно просто. Люся, пока у тебя муж в вытрезвителе работал, ведь как Женька, поджав хвост бегал. А
теперь осмелел. Ну вот, смотрю я, а Васи - то моего в постели нет! Я комнаты обежала, кухню, туалет. Девочки спят, а Васи нет. Ну ты знаешь, у него странности - нет нет да и бывают. Не пьёт, не пьёт, а то как услышит, что бесплатно рюмками чокаются и бежит на звук, сам как чокнутый. Я халат набросила и к Женьке бегом. Ушёл, ведь, дурень туда, его, наверное, там и убивают. Люся, я забегаю в квартиру. Ну ты знаешь, квартира как у тебя, напротив входной двери как раз дверь в санузел. И эта дверь открывается и оттуда на четвереньках Маринка-сожительница его выползает...Люся и кровь, крови на ней столько, что ужас. А он стоит с топором! Люся! Только лезвием вверх, обухом видно её бил. А может и не обухом. Топорище в крови , обух в крови...Я на кухню. Вася сидит на табуреточке, вжавшись в стенку. А два мужики в наколках на мойке,раковине прямо ногами стоят и смотрят в окошечко с кухни в санузел, что там делается! Нашли чего смотреть. Мужики меня увидали и фьють из квартиры. Я слышу дверь входная хлопнула. Женька с недобитой Маринкой в комнате орут. Я шепчу:"Вася,Вася, пошли отсюда". А он как окаменел, сдвинуться с места не может. И тут меня Люся молнией прошибло. Я ведь дверь в квартиру не докрыла и не заперла. А у меня же девочки там. А эти двое ушли! Я Васю бросила и к себе. Люся, забегаю, а они там, в прихожей! И один стоит, сумочку мою держит, которая на трюмо лежала. Я молчу, даже не знаю, что делать от страха. А он сумку бросил и говорит: "Уходим, уходим, хозяйка, только ментов не вызывай". И мимо меня опять фьють, и вон из квартиры. Я к девочкам - спят. Обратно в прихожую выбегаю - Вася там стоит, бледный, глаза дикие, руки трясутся. Я его скорее на диван, спать, говорю, спать. И сидела с ним как с маленьким, пока не заснул. А я уж и глаз не сомкнула, всё думала - это ж надо как повезло, сами ушли, не тронули и Вася вернулся. Сундуковы, видимо, всё ж в милицию позвонили. Милиция ночью приезжала."