Я вернулся в комнату, запер дверь, лег в постель поверх одеяла, не раздеваясь. Спать не хотелось, просто от пива накатило расслабленное состояние, и я решил полежать, закрыв глаза.
Обрубок быстро заживал и почти не болел – никаких «фантомных болей», которыми пугали врачи – но все-таки на всякий случай я сложил руки крест-накрест на груди, чтоб, если все-таки задремлю, не придавить случайно.
Прямо как в спальном мешке. – Вспомнил я. – Так же спал.
И вдруг я почувствовал, что лежу не на продавленной кровати в общежитии, а на твердых досках, и пахнет не отслоившимися обоями, супом из пакета и моими грязными носками, а еловой смолой, прокопченой печкой и сырой землей.
Я открыл глаза и увидел над собою шиферную крышу моего лесного дома. Вскочил с тахты, огляделся – да, ошибки быть не может, я в нем. Те же стены, обитые упаковочным картоном, печка с ржавой трубой, стеллаж с пухлыми от высокой влажности книгами, стол из ящиков, а на столе...
Совершенно рефлекторно я поднял руки, чтоб протереть глаза, которым не поверил, и обнаружил, что моя левая рука на месте. Я растопырил пальцы, сжал в кулак, пошевелил ими – все так, как и должно быть. Но вот чего не должно было быть –того, что лежало на столе. Отрезанная кисть моей левой руки с лужицей крови под ней. Она и там, и тут... И как я вообще сюда... – Пробормотал я себе под нос, зажмурился, снова открыл глаза и оказался в общежитии.
Встав, я прошелся по комнате, нервно потирая обрубок, на месте которого только что была, так реалистично – неужели приснилось? – рука.
Нет, не приснилось. Постепенно до меня начало доходить, что именно подарил мне лесной дух. Я сделал несколько глубоких вдохов, набираясь смелости, лег на кровать и закрыл глаза. И все повторилось.
Прошло уже немало лет. Я повзрослел, женился, у меня есть дочь. У дочери своя комната, где она обустроила все так, как сама хотела, и я никогда не захожу к ней без стука. Я построил дом, уютный коттеджик на окраине города. Жена с дочерью его очень любят, да и я тоже, но все-таки настоящий дом у меня только один.
Где бы я ни был, стоит мне лечь, закрыть глаза и вспомнить его, я оказываюсь в нем. Время там замерло: кисть моей руки все так же лежит на столе, лужица крови под ней даже не потемнела, и там мне всегда восемнадцать лет – столько, сколько было, когда я руки лишился. Я сижу на тахте, сотый раз перечитываю потрепанные книги с самодельного стеллажа, бывает, разжигаю печь – не для тепла, там не холодно, лишь для уюта. Дрова не кончаются, каждый раз, как я возвращаюсь, они оказываются на месте, и я уже запомнил каждое полено.
Иногда я выхожу из домика. Его окружает лес – где-то метров десять вокруг домика, участок, на месте которого остался котлован. Дальше – только ровная пустыня из безжизненного серого песка. Вверх я смотреть не люблю: небо там некрасивое, тусклое, солнца не видно и облака почему-то складываются в тошнотворные узоры, похожие на абстрактные полотна моей матери.
А метрах в ста стоит еще один дом. Он не похож на мой, он другой. У него снаружи стены, сверху у него – крыша, а внутри, по всей видимости, вещи, но я не хочу знать, какие, ибо один лишь взгляд на этот дом издалека заставляет меня дрожать.
Однажды я подошел к этому дому чуть ближе.
- Здравствуй. – Сказал голос.
- Здравствуй. – Ответил я. – Спасибо, очень хороший подарок