И был еще случай зимой.
Зима в том году пришла поздно. Сначала стояла долгая, теплая и сухая осень, потом наконец похолодало, выпал снег, но даже ночью температура не опускалась ниже минус пятнадцати градусов. Я продолжал ходить в свой домик с ночевками, толщины стен для такой температуры вполне хватало, и маленькая печка-буржуйка давала достаточно тепла, разве что спать приходилось урывками – уснул, проснулся оттого, что попрохладнело, подбросил дров, спишь дальше. Я к этому быстро привык и высыпался нормально.
В тот зимний день я пришел поздно. Ну, для зимы поздно – темнеть-то стало раньше. Задержался в школе, да и нападало много снега, а лыжи я не взял, так что дорога заняла больше времени и к домику я подошел, когда уже почти стемнело. Проверил запас дров, сложенных в «прихожей» – я пристроил у двери домика что-то вроде тамбура из жердей и полиэтилена, обнаружил, что дров немного, но махнул рукой: темно уже, поэкономлю, до рассвета хватит, тогда и напилю. Растопил печь, экономно, как и собирался, прикрыл поддув, чтоб дрова горели медленнее, подождал, пока прогреется воздух, снял верхнюю одежду и завалился на тахту с книжкой.
О, я совсем забыл сказать – у меня была целая библиотека! Вернее сказать, на тот момент ее не было, была одна лишь книжка, но позже я собрал целый самодельный стеллаж. В наших библиотеках, когда приходила пора списывать книги, их выкладывали на специальный столик, где любой желающий мог взять их себе, все лучше чем выкидывать. Иной раз я уходил из библиотеки с полным пакетом. Интересные книги читал, неинтересные... Ну, бумага в лесу всегда пригодится, и для растопки, и для всякого-разного. Ох, был бы у меня тот стеллаж, полный книг, той зимней ночью – не уцелел бы, наверное.
Я лежал, читал при свете крошечной лампочки, запитанной от аккумулятора, как вдруг почувствовал, что стало холоднее. Проверил печку – дрова еще не прогорели; чуть приоткрыл заслонку, чтоб горели интенсивнее, и вернулся к чтению, но отчего-то теплее не становилось. Я открыл поддув полностью, печь загудела, повеяло теплом, но дрова прогорели полностью за считанные минуты. Я вышел в тамбур за новой порцией, но едва приоткрыл дверь, как от морозного воздуха чуть не задохнулся.
Я надел куртку – легкую курточку, в которой комфортно при минус десяти в городе, но совсем не комфортно посреди ночного леса при минус тридцати или до скольки там упала температура в ту ночь, выбежал, схватил охапку дров, затащил внутрь и захлопнул дверь. Заложил дрова в печь – она чуть не погасла от промороженных напиленных палок, но все-таки разгорелась – и укутался в спальный мешок.
Снаружи подул ветер. Не так чтобы порывами, но довольно сильный и устойчивый, непрекращающийся. Заметных сквозняков не было, все-таки щели я забил тщательно, но тонкие стены промерзли моментально, в углах кое-где даже выступил иней. Черт, да в снежном домике, где когда-то стояла та самая печка, стены лучше держали тепло!
Читатель, наверное, уже задался вопросом – у тебя что, не было больше одежды? Ты что, ходил в лес, строил дом, пилил дрова, топил печь в той же самой куртке, в которой ходил в школу? Пачкал ее смолой, коптил дымом, рвал о сучки? Ну, и да и нет. Мысль обзавестись сменной одеждой пришла мне еще летом, после первого же пятна смолы на джинсах, и осенью я подобрал рабочий халат тошнотворно-серого цвета, который выкинул по причине потрепанности школьный учитель труда. Учитель этот был тощ, но весьма высок, так что полы халата доходили мне чуть ли не до щиколоток. Я зашил дыры, пришил оторванные карманы, парой стежков стянул ткань на рукавах, чтоб не болтались, и надевал его, словно плащ. Зимой же я распустил стянутые места на рукавах и надевал его прямо поверх куртки. От смолы, веток и дыма он защищал, но вот тепла, увы, добавлял немного.
Мне стало вдруг совсем-совсем не до смеха. Едва слабел огонь в печи, как температура начинала падать. Дрова прогорали быстро, а запас их был невелик, и я понял, что если не найду до утра, чем наполнить печь, то, как минимум, серьезно простужусь.
Я бросил в печь последнюю охапку дров, взял пилу-ножовку, надел на куртку халат и вышел наружу. Огляделся, подсвечивая себе фонариком – зимняя безлунная ночь, темно. Ну конечно, возле домика весь подходящий калибром под мою пилу сухостой я уже свалил, и сухие ветки, до которых мог дотянуться, пообломал еще летом. Придется пройти по тропинке, потом свернуть в лес, продраться через елочки, там спуститься в овраг, и там-то еще много не слишком толстых сухих сосенок. Ночью. Холодной ночью – от морозного воздуха дыхание перехватывает, ветер обжигает лицо, продувает халат вместе с курткой, да еще и что-то воет вдалеке, скорее всего, ветер завывает, но мало ли. Подумал я – и вернулся в домик, спилив лишь торчащую из-под снега верхушку маленькой ели. Она была мокрая, зато с застывшими потеками смолы, так что худо-бедно разгорелась, хоть трещала и дымила.
Мой взгляд упал на табурет. Отлично! Самодельный, сколоченный из толстенных палок, массивный и сухой, делал-то я его еще летом – то что надо! Я распилил его, сунул бревнышки в печь. Что еще? Еще стол, он из ящиков, досочки там тонкие, но тоже сгодится. А тахта! Вот уж в ней-то полно древесины, хватит надолго!
А надолго – это насколько? До утра хватит точно, даже до полудня следующего дня, если экономить, а потеплеет ли потом?
Мать-то думает, что я у Сережки ночую, играю в денди и кушаю пирожки его бабушки. А Сережка и знать не знает, что мы лучшие друзья, как я лгу матери. И никто-никто искать меня не будет.
И так мне вдруг стало жалко себя, неприкаянного, что я заплакал. Захныкал, словно маленький. А в следующую секунду снаружи что-то затрещало и рухнуло, да так, что дрогнула земля. Я выскочил наружу и обалдел. Здоровенная, в два моих тощих тела толщиной сухая сосна рухнула прямо у двери моего домика. Чуть в сторону – и меня бы вместе с домиком расплющило, как таракана в спичечном коробке.
От мороза, наверное, упала. – Подумал я. – В книжках пишут, что от мороза деревья трещат, наверное, и падать тоже могут. Вот повезло-то!
От падения весь снег с ветвей стряхнуло, так что мне не составило труда за несколько заходов напилить толстых, смолистых сучьев на всю ночь вперед. Я забил дрова в печку, полностью открыл заслонку, так что печка загудела, а один ее бок засветился малиновым, и наконец расслабился.
Следующим днем температура поднялась до приемлемой, так что я без проблем добежал до города, хоть и продрог слегка. В домик я, конечно, ходить не перестал, но урок из этой истории вынес, купил в секонд-хенде толстые ватные штаны, мохнатую шубу из синтетического меха, драную и оттого дешевую и зимние сапоги с толстым вкладышем. Их купил в рыбацком, они были на удивление дешевыми. Кроме того, утеплил домик подручными средствами: в несколько слоев обил стены рубероидом, гнилой фанерой, мешковиной – всем, что смог вытащить из-под снега на свалке. Хижина снаружи приобрела вид весьма бомжовский, да и сам я в своей новой-старой одежде походил на бомжа, зато холода теперь я не боялся.
Ну и, конечно, не забыл я об отоплении. Дал себе слово при первой же возможности поставить новую, более мощную печку и принялся запасаться дровами, а именно – пилить так кстати упавшее дерево.
И вот тут-то я обнаружил, что дерево упало совсем не от холода. Оно не было обломлено или расщеплено. Оно было аккуратно срезано. Ни единой торчащей щепочки, блестящий, как отполированный, прямой срез – словно не твердая сухая древесина, словно мягкую травинку срезали только что распечатанным бритвенным лезвием.
Я постоял, открыв в изумлении рот, потом сказал шепотом:
- Спасибо...
Может сложиться впечатление, что лесной дух опекал меня, что у нас возникло что-то вроде приятельских отношений. Нет, вовсе нет. Один раз поговорили ночью, один раз он помог избежать неприятной встречи, один раз посмеялся над моим испугом, один раз подбросил мне дров. Все это произошло лишь в первые несколько месяцев, а в своей хижине я провел три года, и лишь пару раз за все это время я замечал его присутствие – чувствовал то-то огромное где-то неподалеку, что, впрочем, могло быть и моим воображением. Скажем так, он был мне как взрослый сосед из другого подъезда многоэтажки, с которым я пару раз перекинулся словцом, вынося мусор, и который как-то раз отогнал приставших ко мне хулиганов, не более.
Жизнь текла своим чередом, я учился, взрослел, отстраивал свой домик, дружил, ссорился, влюблялся, страдал от разбитого сердца, научился курить... Что тут расписывать, жизнь как жизнь.
Близился конец одиннадцатого класса, я решил поступать в институт в не очень отдаленном городе. Само собой подразумевалось, что жить я буду в общежитии и визитами мать беспокоить не буду, а еще лучше – поскорее найду работу, постоянное жилье и там же и осяду. Так, в общем, и вышло – поступил без проблем, все-таки не Москва, в первый же месяц нашел неплохую подработку, что вскоре переросла в неплохую постоянную работу. Мать первое время присылала деньги, общежитие особого дискомфорта не вызывало – пусть и с тремя соседями, но все же своя комната, после пустой комнаты в моей родной квартире небо и земля, да и соседи оказались ребятами душевными.
Скучал я не по матери, не по квартире, не по родному городу, лишь по своему лесному дому. Вряд ли будет сильным преувеличением, если скажу, что с мыслью о нем я ложился и вставал.
Я часто собирался сорваться в выходные, съездить, проверить, стоит ли он еще, да все как-то не доводилось. То учебы невпроворот, то работу выгодную подкинут, то, кхм, дела амурные. Хотел посетить его в зимние каникулы, уже собрался покупать билет, да спохватился, что нет ни подходящей обуви, ни лыж, а те, что были дома, мать наверняка уже выкинула.
Только весной, незадолго до сессии, я наконец приехал в свой город и сразу, с вокзала, отправился в лес. Прошел по знакомой тропинке, свернул в своем секретном месте, прошел чуть – и вдруг увидел в лесу просвет, которого прежде не было.
Через лес проходила широкая просека лесозаготовки. Накатанная тяжелыми лесовозами колея, напиленные бревна и горы обрубленных веток вдоль нее, а прямо на том месте, где когда-то стоял мой домик – немалый котлован, уже начавший заполняться водой.
Я сел на первое попавшееся бревно, сбросил рюкзак, сжал ладонями голову. Наверное, сейчас заплачу, подумал я, но, к своему удивлению, не заплакал. Наверное, так и должно было быть – я повзрослел, а этот домик – часть моего детства. Глупо плакать об ушедшем детстве, глупо взрослому иметь «секретный дом» в лесу, это удел подростков. Будет у меня еще свой дом, теперь уже настоящий, не эта игрушечная хижина, правда?
Не будет. – Тут же ответил я сам себе. Второго такого дома не будет никогда.
Вздохнув, я встал с бревна, вскинул рюкзак и пошел обратно на вокзал, даже не заглянув к матери.
Несколько дней спустя, допоздна засидевшись за учебниками, я наконец выключил настольную лампу и лег в постель, когда мои соседи уже спали. Я устал, но сон не шел ко мне. Этажом выше кто-то расхаживал по своей комнате, поскрипывали доски, точно как в моем лесном доме. Эх, вот, наверное, удивились лесорубы, наткнувшись на него. Там куча вещей была, инструмент, одежда, стеллаж с потрепанными книгами, консервы какие-никакие, водки бутылка, хе-хе. Но зачем все-таки было сносить его подчистую? Котлован им понадобился, песок там или щебень накопать, так можно было в десяти метрах дальше, а в домике сами бы отдыхали, он и для взрослых не так уж тесен был бы. Ну да что теперь размышлять...
И вдруг я ощутил на себе знакомый взгляд. Взгляд незримого, бесплотного, но такого огромного существа.
- Ты? Это ты здесь? – Спросил я шепотом ночную темноту.
- Да. – Ответил он.
- Что ты хочешь?
- Я пришел поблагодарить тебя.
- А... Что? – Не понял я.
- Я пришел поблагодарить тебя. Когда ты пришел в лес и начал строить дом, мне стало любопытно. Я наблюдал за тобой. Я спросил, зачем ты построил дом, и ты объяснил мне. И тогда я решил попробовать тоже.
- Что... Тоже?
- Тоже построить дом.
Один из моих соседей забормотал во сне, заворочался, но не проснулся. Может, он и не слышал моего собеседника, может, лишь я мог его слышать?
А голос его вдруг стал иным. Из него исчезла скучающая нотка и появилось... Уж не вдохновение ли?
- Я всегда путешествовал. Перемещался. Я думал, люди строят дома, потому что им холодно и страшно. Мне не бывает холодно и нечего бояться, мне не было нужды в доме. Но ты объяснил мне, для чего тебе дом, и я решил попробовать построить свой. Я построил его там, у себя. Он не похож на твой, он другой. У него снаружи стены, сверху у него – крыша, а внутри – вещи. Да. Много вещей. И когда я в него возвращаюсь, мне... Уютно.
От этого признания мне стало страшновато, но в то же время тепло на душе. Настолько чуждое существо – но и он обрел дом.
Возможно, стоило бы закончить рассказ на этом. Получилась бы добрая история о том, как неприкаянный подросток повстречал лесного духа и научил его чему-то человеческому, но нет. Рассказ на этом не заканчивается.
- А моего дома больше нет. – Вздохнул я. – Там лес вырубили, его снесли.
- Твой дом цел. – Ответил мой невидимый собеседник. – Когда начали пилить лес, я перенес его к себе.
- Что? – Удивился я. – Куда... К себе?
Он не ответил на мой вопрос, вместо этого сказал:
- Теперь я хочу отблагодарить тебя. Сделать подарок. Протяни свою левую руку.
Почему левую? – Подумал я, но вынул руку из-под одеяла и протянул ее в темноту, сложив лодочкой и ожидая, что в нее упадет некий подарок.
Я почувствовал легкую, тонкую боль в запястье, словно порезался ниткой. В комнате вдруг остро запахло кровью. Я правой рукой схватился за то место, где только что была кисть левой руки и заорал.
Был переполох, перепуганные соседи, скорая помощь, полиция (ах да, тогда еще милиция). Кисть моей левой руки так и не нашли. На все вопросы я отвечал, что спал, ничего не видел и не слышал, проснулся от боли, ни с кем не ссорился, подозрительных личностей не наблюдал, так что милиция в конце концов пришла к выводу, что неизвестный сумасшедший прокрался в общежитие мимо вахтера, открыл запертую дверь, отхватил мне руку либо очень острым топором, либо очень большим и тоже очень острым ножом, выбежал, закрыл за собой дверь и покинул общежитие прежде, чем поднялась суматоха. Не самая плохая версия, вообще-то. Ничем не хуже версии, что руку у меня забрал лесной дух в благодарность за то, что я воодушевил его построить дом.
Зачем он это сделал? – Долго и бесплодно размышлял я. – Ведь именно левую руку. Может, у меня был какой-нибудь там, не знаю, смертельный рак ногтей, а он это почувствовал и решил меня спасти? А может, он способен видеть будущее, и мне суждено было завалить сессию, вылететь из института, попасть в армию и там погибнуть, а он решил сделать меня инвалидом и таким образом раз и навсегда расторгнуть мои отношения с военкоматом? Сессию я, впрочем, не завалил, напротив – сдал быстро и на одни пятерки. Преподаватели, видимо, пожалели меня из-за руки, а может, и я был не так уж глуп – не зря в детстве не вылезал из библиотек.
Последний из моих соседей – троечник и раздолбай – сдал свой последний хвост и укатил на лето домой, оставив меня одного в комнате общежития. На всем этаже остались лишь я да еще один студент предпоследнего курса, детдомовец, которому тоже некуда было ехать. Мы с ним взяли по бутылочке, устроились на широком подоконнике и скоротали вечер за приятной беседой.