«Того Парижа, про который я снимаю, его уже давно нет. Возможно, его никогда и не было — как и той Москвы, что у Данелии в «Я шагаю по Москве». Возможно, мы населили города тем, что знаем о жизни и людях, и они есть только в нашей душе. Москва и Тбилиси пустеют, а Париж давным-давно пуст, но их модель, оставленная нам в наследство в виде воспоминаний, имеет какую-то ценность, и её можно передать.
Меня расстраивает то, что мы утратили способность жить спокойно: писать акварели, играть на фортепьяно, принимать гостей, вести дневники, устраивать пикники. Почему у нас не хватает на все это времени? Почему я не могу прийти к человеку без предварительного звонка и быть уверен, что он будет мне рад?
Все мои фильмы немые. Мне кажется, что в некоторых даже слишком много говорят, хотя там не больше 30 реплик на два часа. Что в кино говорится, вообще не очень важно, важна только интонация.
Кинематограф с приходом звука потерял всю накопленную умелость и все средства выражения, которые были накоплены в немом кинематографе. Начиная от Бастера Китона, Гарольда Ллойда - немые фильмы были так построены, чтобы все было понятно. Довженко снимал немые картины, удивительные просто. Но когда появился звук, кино стало просто болтливым. Закрой глаза - и все поймешь.
Но самая главная опасность - это впасть в зависимость от слова. Если ты смотришь фильм, не зная языка, на котором он снят, и ничего не можешь в нем понять, то это уже не кинематограф. Вот и все».
Интервью Отара Иоселиани агентству «Спутник»
