#общество , #криминал , #Лаборатория_Будущего , #социология , #капитализм
Есть довольно распространённое заблуждение, что преступность — это враг современного государства. Эту иллюзию поддерживают и власти, и «честный» бизнес, и сами бандиты. Однако на деле организованная преступность уже давно превратилась в одну из скреп существующего строя. Проще всего это понять, рассмотрев организованную преступность как подсистему современной капиталистической экономики.
Как преступность стала серьёзным бизнесом.
В своём анализе мы исходим из того, что организованная преступность в целом воспроизводит экономические отношения, господствующие в обществе, но на другом, более архаичном уровне организации. Но само это положение надо, для начала, доказать. Причём на независимых друг от друга примерах.
Начнём с преступности советской эпохи. После того, как СССР окреп как государство, была сформирована и достаточно эффективная правоохранительная система. Одновременно советская правовая доктрина порвала с ошибочной трактовкой преступника как элемента, социально близкого пролетариату. Впрочем, эта ошибка стоила советской власти очень дорого и оставила большие шрамы. Выражение «социально близкие» до сих пор имеет определённое хождение в профессиональной среде.
Так или иначе, преступность в СССР сложилась в условиях острой конфронтации с властью, на очень узкой материальной базе. Именно в тюрьме и на зоне наиболее рельефно подтвердилась формула ‒ «бытие определяет сознание». Старосоветская блатная среда по сути представляла собой феодальное общество. Как в материальном, так и идеологическом плане.
Так, блатное общество отличалось крайне низкой социальной мобильностью — попав, например, в категорию «чертей» или «шестёрок», человек оставался в ней обычно на всю оставшуюся жизнь. Более того, привилегированные категории преступников тщательно заботились о собственной «чистоте» ‒ особенно ярко это проявилось вовремя так называемой «сучьей войны», подробно описанной классиком лагерной прозы Варламом Шаламовым. И это на фоне общества «вольных», где существовала очень высокая социальная мобильность.
Под стать была и идеология. Блатные понятия, по сути дела, очень напоминали представления о рыцарской чести, если с последних снять весь романтический ореол. Нарушения же тюремного «кодекса чести» карались крайне жестоко — человек бесповоротно терял свой статус, а зачастую здоровье и жизнь. Кроме того — как и подобает феодальному обществу — жизнь блатных была строго ритуализована. Каждое слово или действие было наполнено большим значением. Один неверный жест, и уважаемый вор в законе обращался в «опущенного», в прямом смысле слова парию преступного мира.
Ещё один верный признак — приниженное значение женщин в преступном мире. Статус подавляющего большинства женщин-уголовниц определялся статусом их мужчины. Но даже подруга вора в законе — будь она сама опытной и умелой преступницей - не имела формального права голоса среди ему подобных. И это, опять же, на фоне относительного равноправия мужчин и женщин на воле.
С началом разложения и распада Советского Союза, в ходе которого организованная преступность не только срасталась с правящим классом, но и сама приняла участие в его формировании, феодальные по сути отношения стали разлагаться. Отразилось это и на блатной идеологии — понятия постепенно утрачивали былое значение. Например, всё реже стала применяться практика «опускания». Служба в армии и даже милиции, прежде однозначно «зашкварные», стали восприниматься гораздо спокойнее. И неудивительно ‒ ведь преступному миру, всё более втягивавшемуся в большую экономику, нужны были люди с полезными навыками и связями: киллеры, работники банков, коррумпированные чиновники и полицейские.
Несколько иначе развивались события в США — там развитие преступности определялось теми отраслями незаконного бизнеса, в которые она была вовлечена. Здесь одним из переломных событий была отмена сухого закона, который фактически кормил местную мафию. Нужно было искать новые способы обогащения. И они были найдены.
Настоящими гениями преступного мира были представитель еврейской мафии Мейер Лански и итальянец Лаки Лучано, которые открыли для американской преступности — да и всего бизнеса в целом — оффшорные операции. Как замечает английский журналист Джеффри Робинсон в своей книге «Всемирная прачечная: Террор, преступления и грязные деньги в офшорном мире», Лански и Лучано сотоварищи оказались достаточно прозорливы, чтобы от торговли нелегальным алкоголем сразу перейти к нелегальным финансовым операциям. Минуя популярные — но слишком рискованные — отрасли: торговлю наркотиками и крышевание проституции.
Более того, они продолжили дело криминального авторитета Арнольда Роттстайна, который, по мнению Робинсона, запустил процесс превращения отдельных криминальных кланов в по-настоящему организованную преступность. Мы добавим — капиталистически организованную преступность.
Преступность как скрепа государства.
Однако, даже включившись в международную капиталистическую экономику, организованная преступность чаще всего оставалась младшим партнёром «легальной» олигархии. Впрочем, находились места, где экономическая мощь преступного бизнеса оказывалась настолько велика, что она прямо превращалась в главную опору власти. Наиболее яркий пример — гарсиамесизм в Боливии, названный так в честь местного диктатора Луиса Гарсии Месы, правившего в начале 80х годов прошлого века.
Придя к власти на волне правого военного путча, генерал Гарсиа Меса опёрся в своей власти на ультраправые «эскадроны смерти» и легализованную наркомафию. Общество понималось им и его соратниками как совокупность автономных криминальных формирований, координируемых военным правительством. Новый режим стал Меккой для европейских ультраправых тех времён.
Гарсиамесизм открыто декларировал то, что многие правительства стран Третьего Мира — включая и сегодняшнюю Россию — исповедуют втайне. И это далеко не случайно — ведь в зависимых, периферийных странах именно преступность заполняет собой пропасть между олигархией и её ближайшей обслугой с одной стороны, и всей массой остального населения — с другой.
Так подтверждается мысль российского политолога Бориса Кагарлицкого: современный неолиберальный капитализм не может обходится без костылей в лице других, более архаичных укладов экономики, которые смягчают свойственную ему высокую поляризацию общества. Мы же разовьём эту идею дальше — для каждого из слоёв российского населения преступность играет в данном случае разную роль.
Для люмпенизированных масс преступность — чуть ли не единственный способ как-то встроиться в общественное производство. Криминал служит также каналом для выпуска пара придавленных эксплуатацией и разобщённых масс рабочего класса. Ведь заняться гоп-стопом проще и привычнее, чем добиваться своих прав с помощью организации боевых профсоюзов и забастовок.
Для мелкой же буржуазии криминал является зачастую гораздо более надёжным патроном, чем полиция или крупный бизнес. Как пел известный бард-сатирик Тимур Шаов «Бандиты, что крышу ему предлагают, в сравнении с ними — приличные люди». Под «ними» в песне понимается крупный, олигархический бизнес. Кроме того, криминал является для мелкой буржуазии чуть ли не единственным работающим социальным лифтом.
Для настоящих же хозяев жизни криминал и вовсе — золотая жила. Во-первых, организованная преступность помогает сдерживать глухое сопротивление масс, направляя его по ложному пути и даже обращая его себе на пользу. Во-вторых, само существование организованной преступности оправдывает содержание непомерно раздутой правоохранительной системы. Наряду с терроризмом, организованная преступность является элементом пресловутого «театра безопасности», о котором мы уже писали и будем писать ещё подробнее.
И, наконец, самое главное — организованная преступность является кадровым резервом для правящего класса и его ближайшей обслуги. Наши жирные коты и их холуи стремительно вырождаются, теряя способность контролировать ситуацию, и такой источник свежей крови является для них просто жизненно важным. Конечно, всё более активное вовлечение организованной преступности в сферу бизнеса и власти, означает дальнейшую архаизацию и деградацию всего общества. Лучший пример — это обе стороны конфликта на Украине. Но хозяева жизни готовы пойти и не на такие жертвы — лишь бы сохранить власть, капиталы и собственную шкуру.
Побочные эффекты криминализации власти.
Радует только одно — открытая криминальная диктатура вещь крайне недолговечная, так как в перспективе невыгодна даже для самого правящего класса. Тот же Луис Гарсиа Меса продержался у власти чуть больше года — так как умудрился не только довести до отчаяния собственное население, но и перессориться с «западными партнёрами».
Есть и более существенное соображение, которое касается и менее вопиющих случаев. Сращивание власти и преступности расхолаживает официальный репрессивный аппарат, который оказывается всё менее способен выполнять свою главную функцию — охрану власти и собственности олигархии. Полиция и органы государственной безопасности, превращаясь в полукриминальные бизнес-структуры, утрачивают хватку и становятся сами уязвимы перед мало-мальски организованным сопротивлением снизу. Просто потому, что трудно быть слугой двух господ — безопасности режима и собственных бизнес-интересов.
Не менее важно и то, что практически открытое сращивание организованной преступности и власти подрывает легитимность последней. Настолько, что у неё рано или поздно не остаётся никаких других инструментов, кроме открытого массового террора. А даже самый инертный обыватель готов терпеть издевательства властей лишь до тех пор, пока не видит прямой угрозы собственной жизни и здоровью. Согласитесь, трудно говорить «моя хата с краю», когда в твой дом врываются вооружённые до зубов молодчики.
Таким образом, по нашему мнению, глубокое сращивание криминала, бизнеса и власти есть признак слабости правящего класса, не способного удержать свою власть другими средствами. Более того, криминализация правящего класса ослабляет — как мы доказали выше — его позиции на международной арене, как экономические, так и сугубо политические. Этот принцип работает в обе стороны — как мы можем убедиться на примере российской истории последних полутора веков.
Буйство черносотенного террора было одним из предвестников падения Романовых, а победа путинского режима над криминальным разгулом лихих 90х означала только одно — консолидацию, усиление нового правящего класса. Что ж, вскоре мы увидим новое издание 90х в лице давно назревающего передела собственности. Весь вопрос в том, сумеем ли мы воспользоваться ослаблением правящего класса или потонем в омуте криминально-фашистского террора. Хотелось бы верить, что сумеем.
Исходная статья опубликована в нашем ВК 20.04.2018
На фото: Диктатор Боливии Луис Гарсиа Меса (справа) и его правая рука, полковник Арсе Гомес
