Как звали Понтия Пилата? Странный вопрос, скажете вы, ведь так и звали: Понтий Пилат. Однако, не все так просто. Часть его полного имени мы не знаем.
Немного теории
У античных римлян, как правило, были три имени — личное (преномен), родовое (номен) и прозвище (когномен). Это выдерживалось не всегда — в некоторых плебейских родах когномена не было, но общее правило эти исключения лишь подтверждали. Преномен мог наследоваться, а с 290 года до н.э. эта практика стала обязательной — так решил Сенат. С того момента римлянин должен был назвать старшего сына своим именем. С прочими сыновьями античные люди церемонились еще меньше, часто нарекая их числительными. Деций — десятый, Сикст — шестой и т. п., смотря по очередности рождения младенцев. Со временем это имя переставало восприниматься как числительное и становилось вполне обычным имянем, тем более, что подросший мальчик заводил свою семью и называл старшего сына в честь себя Септимусом (седьмым), хотя тот у него был первым.
Женщинам было проще. Времена были мрачные, глубоко сексистские, и девочкам личных имен не полагалось в принципе. Их называли по номену: Друзилла, Юлия и т.п.
Когномен совершенно необязательно принадлежал отдельному человеку, он тоже наследовался, и, как правило, обозначал не конкретного индивидуума, но всю ветвь рода. Так, в патрицианском роду Юлиев была семья Цезарей, старших сыновей в которой традиционно называли в честь отца. Можно предполагать, что Гаев там было много, мы просто не всех знаем.
В этом смысле показателен оппонент Цезаря, знаменитый оратор, Марк Туллий Цицерон. Его отец и сын тоже были марками туллиями цицеронами. Деды, прадеды и внуки нам неизвестны, но можно уверенно предполагать, что эта шеренга имен продолжалась в прошлом и будущем.
Для римлян это было привычно и совершенно естественно. Человек воспринимался ими не как самостоятельная личность, но как «юнит», принадлежащий своему роду, или, как минимум, семье. Глава этой семьи имел в отношении младших родственников абсолютно непредставимые для нас права. Он мог любого из них убить, мог продать в рабство. Если потомок затем из этого рабства как-то освобождался, он вновь возвращался в семью. По римским законам отец мог продавать своих детей три раза — и только свободившись в третий раз человек становился свободным от отеческих прав.
Иногда античным людям все-таки хотелось различать друг друга лично, выделяя индивидуума из вереницы его предков и потомков. Тогда они придумывали агномен — некое прозвище, относившееся уже точно к одному человеку. Можно предполагать, что просуществуй римская цивилизация еще три-четыре века и агномены тоже стали бы наследуемыми, а для обозначения отдельной личности в деловых бумагах пришлось бы изобретать какой-нибудь суперномен. Но история распорядилось иначе.
Прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат
Одна из примечательных фигур евангельского сюжета знакома нам весьма и весьма конспективно. В евангелиях он описан довольно-таки лаконично. За пределами христианской традиции Пилат упоминается неоднократно, но эти упоминания сделаны, в лучшем случае, через много лет после его жизни и деятельности (евангелия, впрочем, тоже были написаны не на следующий день). Кажется, первым в череде античных авторов, труды которых дошли до нас в более-менее читаемом виде, идет Филон Александрийский, писавший о Пилате около 50 года н.э. Римского наместника он характеризует, прямо скажем, невысоко. По его версии, это был самодур, склонный к жестокости на пустом месте. Примерно тоже самое писали о Пилате и потом люди, уже явно не бывшие свидетелями событии.
Добавим к этому, что Пилат, кажется, был еще и просто неумен. В ту эпоху не существовало лучшего способа нажить себе проблем с местным населением, чем демонстративно выказать неуважение к его религии. Наместник это себе позволял, причем неоднократно и грубо. В те времена не существовало статей УК, карающих за оскорбление религиозных чувств, поэтому обиженное население реагировало в духе времени — бунтами. Пилат подавлял их имеющейся вооруженной силой — в тогдашней Иудее ее было немного, но на протестующих аборигенов хватало.
Где-то в середине его правления в местные проблемы оказался втянут даже император Тиберий. Пилат водрузил в царском дворце два щита (не ясно, что они из себя представляли на самом деле) с посвятительными надписями. Местным верующим это ужасно не понравилось и они направили к наместнику парламентеров. Как пишет Филон, таковыми были четверо царских сыновей (неизвестно, кто конкретно имеется в виду), которые поставили Пилата перед выбором — или он убирает злокозненные щиты, или делегаты пишут жалобу в Рим самому Тиберию. По версии Филона, Пилат был смущен перспективой рассмотрения его свершений в Риме, но и удовлетворить несложную в общем-то просьбу не мог — это означало бы, что туземцы могут результативно давить на него, а он видел себя неограниченным властелином. Ничтожества, дорвавшиеся до власти, всегда едины в этом.
В итоге туземцы таки пожаловались Тиберию, который приказал перенести щиты в храм Августа в Кесарии, где они уже никого не раздражали.
Жестокость Пилата стала непосредственной причиной его смещения. Весной 37 года н.э. только что потерпевшие поражение от войск Пилата самаряне смогли подать жалобу императорскому легату Сирии Луцию Вителлию. Жалоба до нас не дошла, но ее смысл в общих чертах понятен: Пилат жесток, избавьте нас от него. Вителлий сместил Пилата и отправил его в Рим — держать ответ перед императором.
Дальнейшая судьба Понтия Пилата нам неизвестна. Античные авторы, писавшие через века после его жизни, утверждали, что он впал в немилость не то при Калигуле, не то при Нероне, после чего покончил с собой, а может даже был казнен. Источники этих сведений неясны, поэтому ручаться за их достоверность невозможно. С той же вероятностью можно допускать, что Пилат дожил до глубокой старости и умер в своей постели.
А я умываю руки
Христианская традиция рисует нам куда более привлекательный образ Пилата. Причины понятны: она основана на единственном эпизоде, реальность которого, вдобавок, далеко не гарантирована.
По евангельской версии, Пилат не усматривает вины Иисуса и пытается спасти его от казни, но уступает крикам толпы. Тот самый человек, который, в куда более очевидной ситуации, грозящей взбучкой, не мог убрать посвятительные надписи, чтобы, как пишет Филон Александрийский, «не доставить радости своим подчиненным».
В этот момент на исторической сцене на мгновение появляется жена Пилата. Она у него, наверняка, была, но ничего более-менее достоверного мы о ней не знаем.
Евангелие от Матфея сообщает, что дражайшая половина Пилата послала ему письмо, с просьбой пощадить Христа, который (или кто-то связанный с ним) приснился ей минувшей ночью. Этот сюжет породил потом обширную богословскую литературу с рассуждениями о том, почему этот сон увидела именно женщина, а не ее муж, принимавший решения, и что, собственно, она могла видеть. Мы же остановимся на посюстронней части сюжета, она проще. В действии принимали участие три человека: жена, муж и отнесший письмо слуга. Маловероятно, что слуга мог знать суть дела, очень маловероятно, чтобы жена римлянина рассказала кому-то постороннему о переписке с мужем, совершенно невероятно, чтобы это сделал сам Пилат - это роняло его престиж главы семейства в глазах окружающих. Откуда мог узнать о содержании записки (если она была) автор повествования?
Сюжет с письмом жены появляется потом в апокрифическом Евангелии от Никодима, написанном, предположительно, через два-три века после событий. По версии его автора, жену Пилата звали Клавдией Прокулой. Это вполне могло быть, но проверить это сейчас невозможно. Само Евангелие еще в древности было признано недостоверным самими христианами и с тех пор имеет статус художественной литературы, не более того.
Это не мешает христианским проповедникам многие века использовать его в качестве источника вдохновения и различных богоугодных текстов. Более того, гипотетическая Клавдия Прокула признана святой эфиопской, коптской и греческой церквами.
Всадник без имени
Как мог заметить наблюдательный читатель, я ни разу не назвал Понтия Пилата полностью — с преноменом, который формально был личным именем. Это объясняется очень просто — мы это имя не знаем. Оно не упоминается в имеющихся источниках ни разу.
Для римлян и их современников, а отчасти и для нас, это совершенно естественно. Совершавший какие-то действия человек обычно однозначно определялся по когномену и контексту. Мы говорим «и ты, Брут?», подразумевая вполне конкретного человека — Марка Юния Брута, одного из убийц Цезаря. Понятно (я писал об этом в начале), что марков юниев брутов было много — где-то с десяток поколений, а то и больше, но мы что-то знаем лишь о некоторых из них, а нужного нам Брута опознаем по контексту — времени и месту действия.
Совершенно так же обстоит дело с Пилатом. Для современников и их ближайших потомков, он был «тот Понтий, который тогда правил Иудеей». Потом подробности забылись, остался просто какой-то Понтий, вспоминать его преномен было уже поздно, а спросить — не у кого.
Есть, впрочем, некоторые сомнения в том, что Пилат действительно был вполне Понтием. Понтии — древний, аристократический, хотя и плебейский, род. К началу нашей эры он принадлежал к сенатскому сословию. Пилат же, судя по его службе в глубоком захолустье (Иудея тогда именно им и была), должен был быть всадником, т. е. - на ступеньку ниже. Очень вероятно, что он относился к какой-то второстепенной ветви рода.
Наш герой не был прокуратором. Так его называет только Тацит примерно через семьдесят-восемьдесят лет после событий (кстати преномен самого Тацита нам тоже неизвестен). Более близкие к этой эпохе авторы именуют Пилата просто правителем, наместником или как-то в этом роде, перевести греческие термины можно по-разному.
Еще в XIX веке один из крупнейших историков Рима Теодор Моммзен предположил, что Пилат должен был официально занимать должность префекта. Формально она давала меньшие полномочия. Эта гипотеза блестяще подтвердилась в следующем веке.
А был ли мальчик?
Понтию Пилату в каком-то смысле повезло. Хотя мы очень мало знаем о нем, в самом факте его жизни сомнений быть не может никаких.
В 1961 году в Кесарии археологами была найдена каменная плита с посвятительной надписью. Плита сильно потрепана годами, углы обколоты и от надписи осталась примерно половина.
По наиболее правдоподобной версии (есть и другие, мы на них останавливаться не будем), надпись читается (и частично реконструируется) как
….......]STIBERIEVM
…...PON]TIVSPILATVS
PRAEF]ECTVSIVDA[EA]E
От последней строки осталась только буква E, смысл которой утрачен, вероятно, навсегда.
Скорее всего плита была установлена в (или рядом с) Тибериуме — храме действующего императора, располагавшемся неподалеку от местного театра. Речь в ней идет о том, что Кесарийский Тибериум префект Иудеи (praenomen ) Понтий Пилат посвятил или, быть может, подарил Тиберию. Первое имя префекта, вероятно, бывшее на отколотой части плиты, как по заказу каких-то высших сил осталось неизвестным.
Второе археологическое свидетельство было найдено полвека назад на руинах крепости Иродион неподалеку от Вифлеема, но разобраться с ним ученые смогли только несколько лет назад, использую самое современное оборудование.
Это бронзовый перстень-печатка, вероятно, когда-то принадлежавший либо самому Пилату, либо кому-то из его ближайших подчиненных. Как сообщают археологи, на сильно корродированной печатке удалось прочитать выгравированное греческими буквами слово «Пилат». Кольцо датировано примерно первым веком нашей эры, другие пилаты в тех краях тогда историкам неизвестны. Впрочем, в любых других местах и в другие времена — тоже.
Таким образом, наш всадник таки существовал. Найти его недостающее имя может быть и возможно, но пока оно остается для нас тайной.
Сергей Сысоев
Помочь мне и моему каналу можно переведя любую удобную вам сумму на карточку 5536 9138 2477 9298. Ваше пожертвование даст мне возможность чаще читать, больше думать и писать неглупые материалы. Спасибо!