Николай Николаевич Туроверов
Русский поэт Николай Николаевич Туроверов родился в станице Старочеркасская области Войска Донского 18 / 30 марта 1899 г., а умер 23 сентября 1972 г. недалеко от Парижа. Участник Первой мировой, гражданской, Второй мировой войн. Антисоветчик, антикоммунист, белогвардеец, похоронен на русском кладбище городка Сент-Женевьев-де-Буа расположенного в 23 км к югу от Парижа.
Происходил из старинного казачьего рода Туроверовых. В 1917 г., окончил реальное училище в станице Каменской и поступил вольноопределяющимся в лейб-гвардии Атаманский полк, где он выдержал испытание на офицерский чин хорунжего. В рядах Атаманского полка принимал активное участие сначала в Первой Мировой, а затем – в гражданской войне. Сражался в партизанском отряде есаула Чернецова, был участником Ледяного (Первого Кубанского) похода. Во время борьбы за Дон был ранен четыре раза. Осенью 1920 г. подъесаул Н. Туроверов в составе Донского корпуса, входившего в армию П.Н.Врангеля, эвакуировался из Крыма сначала в Турцию, а оттуда - в Грецию, на о. Лемнос.
Мы шли в сухой и пыльной мгле
По раскалённой крымской глине.
Бахчисарай, как хан в седле,
Дремал в глубокой котловине.
И в этот день в Чуфут-Кале,
Сорвав бессмертники сухие,
Я выцарапал на скале:
Двадцатый год — прощай, Россия!
1920
- «Лемносское сидение» казачьих войск армии генерала П.Н.Врангеля, бежавших на кораблях из Крыма осенью 1920 - го года, известно по исторической и мемуарной литературе. Историки и публицисты, говоря об эвакуации русской армии из Крыма, основное внимание уделяют группировке войск в Галлиполи (нынешняя Турция), где в течение года размещался корпус генерала А.П.Кутепова, насчитывающий свыше 27 тысяч человек. Кутеповский корпус можно считать ядром Белой армии. Но лемносская трагедия по драматичности, масштабности, значению в попытках П. Н. Врангеля сохранить остатки русской армии мало в чём уступала Галлиполийской, в ней участвовало более 24-х тысяч кубанских, донских, терских и астраханских казаков.
С начала 1920 года вооруженные силы Юга России под командованием генерала А.И.Деникина терпят поражение за поражением. Все явственнее становится угроза катастрофы. Генерал Деникин принимает решение о переброске раненых и больных военнослужащих, а также членов их семей и родных остающихся в строю офицеров за рубеж. Англичанами и французами в качестве мест размещения были предложены острова: Халки, Принкипо, Антигона и Проти в Мраморном море, Константинополь, Кипр, Египет, греческие Салоники, Пирей и Лемнос. Имелось в виду предоставить русским беженцам часть военных лагерей и госпиталей, использовавшихся союзниками в ходе операций Первой мировой войны. На Лемнос еще в марте 1920 года, то есть за 8-9 месяцев до эвакуации Врангеля из Крыма, были переброшены сотни беженцев из России. В конце февраля - начале марта массовый характер приобрела эвакуация из Новороссийска. Пароходы «Ганновер», «Иртыш», «Херсон», «Браунфельз», «Бюргермейстер Шредер» и другие брали на борт по две, а то и по три тысячи русских беженцев, хотя не были приспособлены для транспортировки такого количества людей. В феврале 1920 года началась массовая эвакуация огромного количества людей из Одессы. Боеспособные воинские подразделения перебрасывались в Крым для продолжения борьбы, а семьи офицеров, их родители, близкие отплывали на неизвестные острова. Мало кому потом довелось встретиться...
Пластичность и зримость картин порой приближается к кинематографическому кадру:
Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня.
Я с кормы всё время мимо
В своего стрелял коня.
А он плыл, изнемогая,
За высокою кормой,
Всё не веря, всё не зная,
Что прощается со мной.
Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою.
Конь всё плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо -
Покраснела чуть вода…
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.
1940
Марина Дмитриевна Шереметьева которой тогда было восемь лет, так вспоминает об эвакуации: «Трюм без окон, ... без коек, на полу разбросаны маты, ... лежали на них тело к телу, ... палубы заполнены, ... скамеек не было, ... сидели кто на чем... первые два дня нас не кормили, на третий день дали сухую провизию... через 36 часов пришли из Новороссийска в Константинополь, где простояли неделю, ... на берег не пускали, так как на пароходе выявились сыпной тиф и скарлатина... Однажды вечером неожиданно отплыли и на следующее утро увидели перед собой почти пустынный остров, гористый, вдали видны какие-то постройки, похожие на сараи, и больше ничего». Это был Лемнос. С корабля по-прежнему не выпускали - ждали палатки из Египта. Среди беженцев росло число больных - все тот же сыпной тиф и скарлатина. Ежедневно катер увозил на берег 15-20 больных. Англичане, взявшие на себя заботу о размещении беженцев на Лемносе, «не разрешали матерям сопровождать даже крошечных детей и проститься с умершими»
Приближалась Пасха... «На Святой Вторник отец Георгий Голубцов в нашем трюме и провел общую исповедь и отслужил обедню. Кто мог, дали свои образа, получилось красиво, что-то вроде алтаря... во время исповеди и службы почти все плакали...».
Протоиерей Георгий Голубцов, с марта по октябрь 1920 года духовно окормлял беженцев на о-ве Лемносе. Впоследствии священник в русской церкви Святителя Николая Чудотворца в Софии.
Только 3 апреля, т. е. через месяц (!), беженцев с «Браунфельза» высадили на берег в военные палатки, снабдив одеялами, солдатскими котелками. Так и жили, как солдаты в походе, женщины, дети, старики, раненые и больные. Один из участников этих событий вспоминает: «Все забыли, кто здесь граф, барон, а кто мелкий чиновник, простой станичник - ели из одного котла, убирали лагерь, добывали дрова, помогали друг другу как могли». Переживший тяжелейшие месяцы на Лемносе русский эмигрант позже напишет:
На этих островах мы начали скитанья,
Как будто дальний голос нас позвал,
И с Русью совершилось расставанье....
Для Левшиных начало скитаний стало трагичным. После нескольких недель жизни на Лемносе умерли их сыновья: 20 апреля 1920 года - четырехлетний Михаил Сергеевич, 28 апреля - трехлетний Алексей Дмитриевич. Трагические дни, недели, месяцы для тысяч русских людей.
В эту ночь мы ушли от погони,
Расседлали своих лошадей;
Я лежал на шершавой попоне
Среди спящих усталых людей.
И запомнил и помню доныне
Наш последний российский ночлег,
Эти звёзды приморской пустыни,
Этот синий мерцающий снег.
Стерегло нас последнее горе, —
После снежных татарских полей, —
Ледяное Понтийское море,
Ледяная душа кораблей.
1931
Безусловно, были среди беженцев разные люди, в том числе и те, кто всегда и везде хорошо устраивается. И совсем не обязательно, что они по преимуществу знатного происхождения. Очевидно другое - знать и аристократия в преобладающем своем большинстве делила с остальной частью беженцев все тяготы скитания, положив начало русским эмигрантским кладбищам. Левшины, кстати, древний дворянский род. Первая же могила на русском кладбище острова Лемнос принадлежит графине Аглае Голенищевой-Кутузовой (1857-31.03.1920). Вскоре лег в лемносскую землю генерал-майор Анофриев Николай Юрьевич, 63 - х летний георгиевский кавалер скончался 15 апреля 1920 года. На остров он прибыл с двумя дочерьми. Обе они - семилетняя Людмила и девятилетняя Наталья - лежат недалеко от отца.
На кладбище в Калоераки в апреле - мае 1920 года полковник кавалергардского полка барон Розен Константин Николаевич и его супруга графиня Розен (урожденная Канкрина) Нина Ивановна похоронили умерших от болезней и голода всех своих детей - Кирилла (10 лет), Андрея (11 лет), Марию (7 лет). Здесь же могилы графини Анастасии Граббе, жены шталмейстера Императорского двора, полковника кавалергарда графа Граббе П. М. и их сына, талантливого поэта, 19 - летнего графа Михаила Граббе. В опубликованных мартирологах можно найти имена представителей и других титулованных и дворянских родов России.
Первые месяцы пребывания на Лемносе были крайне тяжелыми. В рапорте от 17.04.1920 года Главнокомандующему Вооруженными силами на Юге России главный комендант лемносских беженских лагерей 67-летний генерал-лейтенант П. П. Калитин пишет: «Лагеря из палаток английского военного образца, без пола. Все спят на голой земле в страшной скученности, подвергаясь всем видам простуды до воспаления легких включительно. Русских врачей всего трое. Медикаментов и перевязочных средств нет. Английская медчасть поставлена ниже всякой критики... Отношение безжалостное. Заболеваемость и смертность огромна. За три недели уже около 50 могил. Повально косит детей скарлатина, корь, воспаление легких.
«Все лагеря, все умывальники, отхожие места - построены нами, нашими же руками. Все без исключения, даже самые заслуженные генералы и высокопоставленные лица превращены в чернорабочих и грузчиков, работающих от 8:30 до 12:00 и от 14:00 до 16:30, кроме случаев разгрузки пароходов, которая заканчивается поздно вечером. Английские солдаты выполняют только легкую работу.
Питание неудовлетворительное... Хлеба выдается мало и не каждый день. Молоко - 1 банка на 20-30 человек. Самый тяжелый вопрос - варка пищи и кипячение воды. Не в чем и не на чем готовить. Дров почти нет. Все бродят и собирают щепки, тростник и т. п. 2-3 часа тратится на кипячение воды.
Почти все беженцы крайне нуждаются в белье, обуви, одежде, мыле. Мы совершенно отрезаны от мира. Масса самых разноречивых слухов, сильно всех волнующих. Во всех лагерях и на пароходах около 500 офицеров из числа раненых и выздоравливающих выражают желание возвратиться в действующую армию».
Нельзя без волнения читать рапорт старого боевого генерала, который взял на себя ответственность за устройство, а по большому счету, за жизни детей, женщин, стариков, больных и раненых.
Петр Петрович Калитин нес этот крест до 12 августа 1920 года. К этому времени жизнь в лагерях более или менее наладилась, и он выехал с Лемноса в Константинополь. Когда знакомишься с жизнью таких людей, поражаешься, какие в российской армии были офицеры и генералы! Судьба лишила большинство из них возможности заниматься тем, к чему они были подготовлены, - военным делом. Надо было зарабатывать на жизнь, кормить семью. И они пошли в шоферы, столяры, техники. Но у многих открылись самые неожиданные способности. Сколько кадровых военных стали научными работниками, причем и в гуманитарных, и естественных науках. Среди бывших офицеров и генералов - писатели, журналисты, художники, музыканты, певцы, хормейстеры.
Во многом это объясняется воспитанием и образованием, которое будущие военные получали в семьях и учебных заведениях царской России. Тот же генерал Калитин, возглавлявший в Первую мировую войну 1-й Кавказский армейский корпус и награжденный орденом св. Георгия, был не только высокопрофессиональным командиром, но и известным востоковедом, знатоком Средней Азии, тюркских языков. Он стал первым русским путешественником, пересекшим Туркменские Каракумы с юга на север. После Лемноса через Константинополь генерал перебрался в Париж, где в возрасте 69 лет вынужден был устроиться рабочим на автомобильный завод. Последние годы жизни он провел в Русском доме в Сент-Женевьев-де-Буа. Умер генерал Калитин 6 июня 1927 года.
Летом 1921 в числе казаков гвардейской бригады подъесаул Николай Туроверов перебрался в Сербию. Здесь около года вместе с сербскими военнослужащими собирал оружие и боеприпасы на бывшем Солониковском фронте, служил пограничником на границе с Венгрией. Позднее работал лесорубом и мукомолом. После объявленной советским правительством в 1923 году амнистии Туроверову, как и другим казакам, была предоставлена возможность вернуться на Родину, однако он не соблазнился этой возможностью, о чем потом никогда не пожалел.
В середине 1920-х г.г. Н.Туроверов с большими трудностями перебрался из Сербии в Париж, где вначале работал грузчиком, одновременно посещал Сорбонну и кружок казачьих литераторов - эмигрантов.
В этот период времени во Франции проходила кампания по набору добровольцев в Иностранный Легион для отправки в Сирию и Ливан, которые входили ранее в состав Османской империи, но по итогам I-й мировой войны Франция получила их как приз.
О настрое французских властей в отношении новой колонии можно составить представление из заявлений и слов официальных лиц французской Республики. Премьер-министр Жорж Леги заявил в 1920 году: - «Мы пришли в Сирию навсегда» . А генерал Анри Жозеф Гуро (служил в колониальных войсках с 1894 года – в Мали, Чаде, Мавритании и Марокко, во время I мировой войны командовал колониальным корпусом и французским корпусом в Дарданеллах), осматривая мечеть Аль-Аюби («Честь Веры») в Дамаске, сказал: - «Мы все-таки, вернулись, Саладин»! Таким образом, французы вполне серьёзно рассматривали себя в качестве наследников крестоносцев. С 1925 по 1927 гг. в Сирии, началось восстание друзских племён. Друзы проживали на юге и юго-востоке Сирии - в провинции, которую французы назвали Джебель-Друз. Не добившись уступок от колониальных властей, они 16 июля 1925 года уничтожили 200 французских солдат у Аль-Карьи. Затем, 3 августа, они разгромили трехтысячный корпус, в состав которого входили артиллерийские части и несколько танков «Reno FT». В борьбе с французскими танками друзы применили смелый и новаторский метод: запрыгивали на броню и вытаскивали наружу экипаж – так им удалось захватить 5 танков.
Другие сирийцы, убедившись, что с французами можно успешно воевать, тоже не остались в стороне: восстал даже пригород Дамаска - Гута. В Дамаске начались бои, в которых французы применили артиллерию и авиацию. В итоге, им всё же пришлось покинуть почти разрушенный город. В сентябре близ Суэйды был окружён, почти блокирован крупный военный отряд генерала Гамелена (будущий главнокомандующий
французской армии в скоротечной кампании 1940 года), 4 октября началось восстание в Хаме. Первых успехов французы добились лишь в 1926 году, когда довели численность своей армейской группировки до 100 тысяч человек. Основу этих войск составляли подразделения Иностранного легиона и тиральеры (в том числе и сенегальские).
В подавлении этого восстания большую роль сыграли Первый бронекавалерийский полк легиона и черкесские «Легкие эскадроны Леванта» - эти соединения были укомплектованы преимущественно русскими воинами, входившими в состав Французского Иностранного легиона. Событиям в Сирии посвятил одно из своих стихотворений ставший к тому времени легионером молодой казачий поэт Николай Туроверов:
- «Нам всё равно, в какой стране сметать народное восстанье».
Период службы в Легионе отражен в творчестве поэта известном его соотечественникам в России - довольно слабо, а у биографов Туроверова нет единого мнения о том, в каких военных кампаниях легионеров он участвовал.
Туроверов блестяще владеет и эпитетом неожиданным. Порою все стихотворение как бы устремлено к этому острому определению, как, например, эпитет «веселая» в строке «Мачеха веселая моя»:
Франции
Жизнь не начинается сначала
Так не надо зря чего-то ждать;
Ты меня с улыбкой не встречала
И в слезах не будешь провожать.
У тебя свои, родные, дети,
У тебя я тоже не один,
Приютившийся на годы эти,
Чей-то чужеродный сын.
Кончилась давно моя дорога,
Кончилась во сне и наяву, —
Долго жил у твоего порога,
И еще, наверно, поживу.
Лучшие тебе я отдал годы,
Все тебе доверил, не тая, —
Франция, страна моей свободы —
Мачеха веселая моя.
1938
Известно, что бывший подъесаул в 1939 –м году состоял в 1-м иностранном кавалерийском полку, дислоцированном в Сусе. По словам поэта, он командовал отрядом, собранным из арабов, и участвовал в подавлении восстания друзов в Сирии, в связи с чем в стихотворениях цикла он упоминает Пальмиру, через которую семнадцать веков назад проходили легионы Аврелиана, и заканчивает фрагмент строками, позволяющими ощутить сопричастность древнему величию: «Наш Иностранный легион - Наследник римских легионов».
Нам с тобой одна и та же вера
Указала дальние пути.
Одинаковый значок легионера
На твоей и на моей груди.
Все равно, куда судьба не кинет,
Нам до гроба будет сниться сон:
В розоватом мареве пустыни
Под ружьем стоящий легион.
(Легион. 4)
14-е стихотворение принадлежит к числу наиболее известных у Туроверова, оно отдельно от остального цикла посвящено легионеру князю Н. Н. Оболенскому, и начинается строками, вызвавшими неоднозначную реакцию и в 1940-е годы среди русской эмиграции, и в 1990-е на родине поэта в России, поскольку, по мнению критиков, они выражают кредо не офицера, а профессионального наемника.
В последующий период времени Н.Туроверов участвовал в боевых действиях против группировки Роммеля в Северной Африке, где действовал его полк, хотя период службы в Легионе, в целом, остается белым пятном в его биографии. В некоторых стихотворениях поэт сообщает: «Говорят, что теперь вне закона / Иностранный наш легион», что, возможно, относится к периоду, наступившему после капитуляции Франции и расколу легионеров на сторонников Виши и генерала Де Голля.
Примерно в конце 1941 года Туроверов покинул Легион и вернулся из Африки в оккупированный немцами Париж, где занялся подготовкой издания четвертого сборника стихов, вышедшего в следующем году.
В отличие от большинства русских офицеров, оказавшихся в Легионе не по своей воле, и впоследствии проклинавших годы службы в этом подразделении, суровая дисциплина которого сильно отличается от порядков в российской армии, Туроверов сохранил об этом периоде своей жизни приятные воспоминания. В 1960-х годах в письме поэту Н. А. Келину он сообщал: «…Вы спрашиваете о Легионе? Да, я был в нём добровольцем во время последней войны, - не усидел. И не жалею (…) В легионе я был во время последней войны на особом положении: с конём и вестовым, - остались лучшие воспоминания об этой моей добровольщине…».
Критики и литературоведы неизменно дают циклу высокую оценку, отмечая его выразительность и проникновенный лиризм.
Стихотворный цикл, посвященный службе в Иностранном легионе, был написан Туроверовым в период Второй Мировой войны. Состоит из 20 стихотворений разной длины (от 4 до 28 строк), написанных различными размерами, и сгруппированных в условной последовательности, от вступления в Легион, до отплытия из Африки назад в Европу. Первое стихотворение служит вступлением ко всему циклу, двадцатое замыкает его в качестве коды.
Эпиграфом взяты строки брата по оружию, швейцарского поэта и легионера Артюра Николе (1912 - 1958): Аu paradis оù vont les hommes forts / par le desert d’un long courage («К раю, куда идут сильные мужчины пустыней долгого мужества»). Как и поэзия Николе, цикл Туроверова следует в русле популярного романтизированного мифа об Иностранном легионе - прибежище разочаровавшихся в жизни и любви сильных мужчин, желающих вновь обрести себя в пустынном краю сурового мужества, полного опасностей, экзотики, и далекого от благ цивилизации.
В 1941-м г. переехал в оккупированный фашистами в Париж. Работал грузчиком, учился в Сорбонне. По окончании университета, он на протяжении 37 лет служил в банке. В те же годы собирал книги, рукописи, гравюры из истории казачества. Основал Казачий музей, устраивал тематические выставки. Был председателем парижского Казачьего союза.
Первая книга Туроверова «Путь» вышла в 1928. Первый сборник стихов Туроверов «Путь» вышел в Париже в 1928 и был весьма доброжелательно встречен эмигрантской критикой. Затем последовали четыре сборника - каждый под названием «Стихи» (1937, 1939, 1942, 1965). Печатался также в «Перезвонах», «Возрождении», «России и славянстве», «Современнике», «Гранях», в альманахе «Орион», в «Новом журнале». Многие стихи Туроверова воспринимаются как лирические экскурсы в прошлое — в овеянную славой казачью историю («Вольница», «Новочеркасск», оба – 1922 г.; «Сирко», 1943, и др.), в недавние события отшумевшей Гражданской войны («В эту ночь мы ушли от погони...», 1931; «Поход», 1939; «Уходили мы из Крыма...», 1940, и др.), оставившей в сердце поэта неизгладимый след: «Запомним, запомним до гроба, / Тревоги в морозных ночах, / Да блеск тускловатый погона / На детских на хрупких плечах» («Не выдаст меня кобылица...», 1936). В этом же ряду и до боли пронзительные стихи о прощании с родиной в дни эвакуации из Крыма: «Нет, не один из нас заплачет, / Грузясь на ждущий пароход, / Когда с прощальным поцелуем / Освободим ремни подпруг / И злым предчувствием волнуем, / Заржет печально верный друг» («Нет, не один из нас заплачет...», 1925). В «прощальных» стихах Туроверов возникает образ «последнего ночлега» на родной земле и поспешного бегства с боями за кордон. Критика отмечала, что стихи Туроверова о Гражданской войне «без всякой ненависти, без всякой примеси пропаганды» (Струве Г.П. - С.352).
Совсем иной предметный мир старой России, казачьей Родины видим мы через призму его лирики:
СТАРЫЙ ГОРОД
На солнце, в мартовских садах,
Еще сырых и обнаженных.
Сидят на постланных коврах
Принарядившиеся жены.
Последний лед в реке идет
И солнце греет плечи жарко;
Старшинским женам мед несет
Ясырка — пленная татарка.
Весь город ждет и жены ждут,
Когда с раската грянет пушка,
Но в ожиданьи там и тут
Гуляет пенистая кружка.
А старики все у реки
Глядят толпой на половодье, —
Из под Азова казаки
С добычей приплывут сегодня.
Моя река, мой край родной,
Моих прабабок эта сказка,
И этот ветер голубой
Средневекового Черкасска.
1938
Писать стихи Туроверов начал в юности в годы учебы в реальном училище, стал печататься (помимо стихов публиковал статьи, очерки) - в начале 1920-х в эмигрантских изданиях, преимущественно казачьих («Казачьи думы», «Казачий сполох», «Казачий журнал», «Родимый край», «Возрождение», «Современные записки», «Россия» и др.).
- «Важно, что у молодого поэта есть что сказать своего и что он находит часто свои образы, свои рифмы и свои темы. В "казачьих" стихах Туроверова приятно чувствуется укорененность в родной почве... Эти строки написаны настоящим поэтом» (Россия. 1928. 14 апр.). Г. Адамович писал: «Это не плохие стихи. Мы даже решительно предпочтем их многим стихам гораздо более литературным...» Критик высказывал надежду, что у Туроверова «могут найтись читатели и поклонники, потому что в стихах он действительно что-то "выражает", а не придумывает слов для выражения мыслей и чувств» (Звено. 1928. №5. С.281). Обращает на себя внимание также рецензия А.Краснощекова, посвящённая его сборнику и поэме «Новочеркасск» (Казачий ж. 1929. №6. С.25-26). Его стихи включены в послевоенные антологии «На Западе», «Муза диаспоры», «Содружество».
Там основная тема для Туроверова - казачество. В эмиграции его поэзия была очень популярна. «Казачья» поэзия Туроверова, лирика по складу своего дарования, глубоко связана с тихим Доном, «краем курганов и ветров», его историей и природой. Он бережно хранил на чужбине верность прошлому отчего края, воспоминания о котором врачевали душу поэта: «...Как счастлив я, когда приснится / Мне ласка нежного отца, / Моя далекая станица / У быстроводного Донца, / На гумнах новая солома, / Внизу поемные луга, / Знакомый кров родного дома, / Реки родные берега» («Париж», 1928). «Это не только краевая, но и настоящая общерусская лирика», - писал о творчестве поэта-казака Ю. Терапиано. Однако в восприятии многих читателей, даже доброжелательных, он оставался именно «казачьим поэтом». «К генеральной линии русской (бывшей) литературы Туроверов, по-видимому, не принадлежит», - писал о нем рецензент «Нового журнала». Модернистские течения не оставили своего следа на поэтике Туроверова. В его книгах преобладает обыкновенный четырехстопный ямб.
Наряду с «казачьими» мотивами в лирике Туроверов, не ограниченной региональными рамками и достигающей значения лирики общерусской, звучат свойственные всей эмигрантской поэзии ностальгические мотивы («Слились в одну мои все зимы...», 1929; «Эти дни не могут повториться...», 1932, и др.), мотивы о любви (любовная лирика Туроверова лишена исповедальности) («О, как мне этой жизни мало...», 1938; «Ты одна со мною разделила...», «Октябрь», оба - 1945, и др.), красоте Божьего мира («Глядеть, глядеть! И глаз не отрывать...», 1950-52; «Еще твой мир и мудр и прост...», 1939, и др.), о «мачехе веселой» второй его родине Франции, приютившей поэта («Гражданские стихи», 1941 - 42; «Прованс», 1940; «Париж», 1928, и др.). «Французские» стихи о Париже, Бретани соседствуют с «русскими» о Москве, Доне, российская история и история Франции, Европы перемежаются и перекликаются. Для Туроверова - поэта одинаково близки как имена выдающихся деятелей русской культуры (Гоголь, Сумароков, Суворов, Т.Шевченко), так и имена представителей западной культуры.
С 1945 Туроверов после возвращения в Париж с фронтов, длительное время, почти 37 лет он служил в одном из банков. С 1947 по 1958 возглавлял возрожденный казачий Союз, призванный оказывать помощь казакам-эмигрантам. Стихи, статьи, очерки Туроверова печатались в журнале «Грани», «Новом журнале». Будучи коллекционером старинных русских гравюр и хранителем личной библиотеки известного библиофила генерала Д.И.Ознобишина, Туроверов занимался активной культурно-просветительской деятельностью: устраивал в Париже выставки на военно - исторические темы («Суворов», «1812 год», «Казаки»). Туроверов был одним из основателей Общества ревнителей российской военной старины, сотрудничал в журнале «Военная быль», «Родимый край», собрал обширную коллекцию книг по истории казачества. Еще в 1939 в «Казачьем альманахе» Туроверов выступил со статьей «Казаки в изображении иностранных художников», зарекомендовав себя знатоком русской военной иконографии.
В 1965 в Париже вышел пятый, последний сборник Туроверова «Стихи», куда были включены многих произведения из других поэтических книг. В рецензии на последний сборник Туроверова отмечалось: «Блок когда-то обмолвился, что стихи нельзя писать перед зеркалом. Некоторые авторы в этом отношении были не без греха. А вот в ясных и прекрасных стихах Туроверова "зеркало" отсутствует начисто» (Сотник // Новый ж. 1966. № 85. С.293).
В поздней лирике Туроверов заметно обостряются ностальгические мотивы, появляются мысли об уходящей жизни: «Пора, мой старый друг, пора,- / Мы зажились с тобою оба, / И пожилые юнкера / Стоят навытяжку у гроба». Стих Туроверова становится более строгим и сдержанным, обретая то редкое качество, на которое обращал внимание Г.Адамович: «Замечателен его дар "пластический", его способность округлять, доканчивать без манерности, одним словом, его чутье художника» (Последние новости. 1937. 28 окт.).
Характерными чертами творческого облика Туроверова были «скромность» и «мужественность» (в плане стоического приятия нелегкой изгнаннической судьбы), последней, по его собственному признанию, он учился у Гумилева: «Учился у Гумилева / На все смотреть свысока, / Не бояться честного слова / И не знать, что такое тоска» («Учился у Гумилева...», 1946). В то же время в его стихах угадывается явное влияние поэзии Пушкина, Лермонтова, Бунина, А.К. Толстого и отчасти Баратынского, пленившего Туроверова трагическими порывами дойти до сокровенной сущности мироздания. Замечательны у Туроверова смысловые сдвиги в развитии темы.
Вот один пример:
Рождественская тема, образ вертепа сначала поданы в отождествлении этого вертепа – рукотворных праздничных яслей со всем Божьим миром, исполненным ярких, хотя и как будто бы чуть «чрезмерных» красок: «золотые» звезды, «темносиний» небосвод. Это как будто бы реальный зимний пейзаж: звезды, конечно, «дрожащие» потому, что такими видятся глазам в морозном воздухе, дымном от холода. (Хотя одновременно допустимо и другое понимание: это дрожь метафорическая – звездам холодно от мороза.) Но появление скачущих «королей» превращает реальную картину в полусказочное видение. Потом идущие по их следу словно бы набредают именно на милую рождественскую вещицу – «маленький вертеп» с фигурками ослика, Приснодевы и Иосифа. И – новое превращение: Божественный Младенец спит «на донском пушистом снеге». Вертеп превращается в Россию, и тема Рождества соединяется с темой возвращения на Родину.
Наташе Туроверовой.
Выходи со мной на воздух,
За сугробы у ворот.
В золотых дрожащих звездах
Темносиний небосвод.
Мы с тобой увидим чудо:
Через снежные поля
Проезжают на верблюдах
Три заморских короля;
Все они в одеждах ярких,
На расшитых чепраках,
Драгоценные подарки
Держат в бережных руках.
Мы тайком пойдем за ними
По верблюжьему следу,
В голубом морозном дыме
На хвостатую звезду.
И с тобой увидим после
Этот маленький вертеп,
Где стоит у яслей ослик
И лежит на камне хлеб.
Мы увидим Матерь Божью,
Доброту Ее чела, —
По степям, по бездорожью
К нам с Иосифом пришла;
И сюда в снега глухие
Из полуденной земли
К замороженной России
Приезжают короли
Преклонить свои колени
Там, где благостно светя,
На донском душистом сене
Спит небесное Дитя.
1930
Туроверов был горячим патриотом Дона, ревнителем казачьей старины. Свои взгляды на историю казачества он сформулировал так: «Было три Дона: Вольница Дикого Поля, Имперское Войско Донское и третий, короткий и маленький, как зигзаг молнии, казачий сполох. Четвертого Дона нет... Без России и вне России у казачества не было, нет и не может быть дорог! России без казаков было бы труднее идти своим историческим путем, будет тяжелее возвращаться на свое историческое лоно» (Цит. по: Казачество: Мысли современников о прошлом, настоящем и будущем казачества. Ростов н/Д., 1992. С. 245).
Туроверов скончался в госпитале ветеранов Лавуазьер под Парижем в возрасте 73-х лет. О месте поэта в литературе Русского зарубежья проницательно заметил Н. Станюкович в статье «Боян казачества», назвав Туроверова «...может быть, последним выразителем духа мятежной и мужественной ветви русского народа - казачества» (Возрождение. 1956. №60. С.129).
Впоследствии многие называли «гениальным» большой цикл стихотворений «Легион». Пески, прожженый воздух пустыни, туареги, жажда, погони за противником через барханы — все было передано ярко и удивительно образно. «Я нахожу его стихи о Легионе блестящими и далеко не уверен, что кто-нибудь еще (француз, немец, итальянец) сумел оставить такую замечательную памятку об этой исключительно сильной исторической картине», — писал поэт и публицист П. Сухотин, живший в Австралии.
Приведём ряд стихотворений известного поэта белой эмиграции донского казачьего офицера (подъесаул) и участника Первой мировой и Гражданской войн Николая Туроверова, посвященных периоду его службы в рядах Иностранного легиона Франции, в 1-м иностранном кавалерийском полку (1-er régiment étranger de cavalerie) в 1939-40 гг.
1.
Ты получишь обломок браслета.
Не грусти о жестокой судьбе,
Ты получишь подарок поэта,
Мой последний подарок тебе.
Дней на десять я стану всем ближе.
Моего не припомня лица,
Кто то скажет в далеком Париже,
Что не ждал он такого конца.
Ты ж в вещах моих скомканных роясь,
Сохрани, как несбывшийся сон,
Мой кавказский серебряный пояс
И в боях потемневший погон.
2.
Всегда ожидаю удачи —
В висок, непременно — в висок!
С коня упаду на горячий
Триполитанский песок.
Не даром, не даром все время
Судьба улыбалася мне:
В ноге не запуталось стремя, —
Сумел умереть на коне.
3.
Конским потом пропахла попона.
О, как крепок под нею мой сон.
Говорят, что теперь вне закона
Иностранный наш легион.
На земле, на песке, как собака,
Я случайному отдыху рад.
В лиловатом дыму бивуака
Африканский оливковый сад.
А за садом, в шатре, трехбунчужный,
С детских лет никуда не спеша,
Весь в шелках, бирюзовый, жемчужный,
Изучает Шанфара паша.
Что ему европейские сроки
И мой дважды потерянный кров?
Только строки, арабские строки
Тысячелетних стихов.
4.
Андрею Грекову.
Нам с тобой одна и та же вера
Указала дальние пути.
Одинаковый значек легионера
На твоей и на моей груди.
Всё равно, куда судьба не кинет,
Нам до гроба будет сниться сон:
В розоватом мареве пустыни
Под ружьем стоящий легион.
5.
Она стояла у колодца,
Смотрела молча на меня,
Ждала пока мой конь напьется,
Потом погладила коня;
Дала ему каких то зерен,
(Я видел только блеск колец)
И стал послушен и покорен
Мой варварийский жеребец.
Что мне до этой бедуинки,
Ее пустынной красоты?
Она дала мне из корзинки
Понюхать смятые цветы.
О, этот жест простой и ловкий!
Я помню горечь на устах,
Да синеву татуировки
На темно бронзовых ногах.
6.
Не в разукрашенных шатрах
Меня привел к тебе Аллах,
Не с изумрудами поднос
Тебе в подарок я принес,
И не ковры и не шелка
Твоя погладила рука,
Когда в пустыне, на ветру,
Ты предо мной сняла чадру.
На свете не было людей
Меня бездомней и бедней.
Солдатский плащ, — вот все, что смог
Я положить тебе у ног.
7.
Над полумесяцем сияла
Магометанская звезда.
Ты этим вечером плясала,
Как не плясала никогда;
Красою дикою блистая,
Моими бусами звеня,
Кружилась ты полунагая
И не глядела на меня.
А я всё ждал. Пустая фляга
Давно валялась у костра.
Смотри, испытанный бродяга,
Не затянулась ли игра?
Смотри, поэт, пока есть время,
Не жди бесславного конца.
Араб покорно держит стремя, —
Садись скорей на жеребца.
8.
Вся в кольцах, в подвесках, запястьях,
Под сенью шатра, на песке,
Что ты мне щебечешь о счастьи
На птичьем своем языке?
Как все здесь по-Божески просто:
Три пальмы в закатном огне
И берберийский подросток,
В Европе приснившийся мне.
9.
Звенит надо мною цикада —
Веселый арабский фурзит:
"Под сенью туниского сада
Тебе ничего не грозит.
Какая война угрожает
Покою столетних олив?"
Веселый фурзит напевает
Знакомый арабский мотив.
Ах, нет — не поёт, не стрекочет
Звенит надо мною фурзит.
Звенят многозвездные ночи
И месяц двурогий звенит.
"Не знаем откуда и чей ты,
Но будь нам начальник и брат",
Звенят африканские флейты
Моих темнокожих солдат.
10.
На перекрестке трех дорог
Араб нашел воловий рог
И мне принес его в подарок.
Был вечер нестерпимо жарок,
И я наполнил рог вином
И выпить дал его со льдом
Арабу — нищему.
Отныне
Мы породнились с ним в пустыне
И братом стал мне Абдуллах.
Велик Господь! Велик Аллах!
11.
Снова приступ желтой лихорадки,
Снова паруса моей палатки,
Белые, как лебедь, паруса
Уплывают прямо в небеса.
И опять в неизъяснимом счастьи
Я держусь за парусные снасти
И плыву под парусом туда,
Где горит Полярная звезда.
Там шумят прохладные дубравы,
Там росой обрызганные травы
И по озеру студеных вод
Ковшик, колыхаяся, плывет.
Наконец то я смогу напиться!
Стоит лишь немного наклониться
И схватить дрожащею рукой
Этот самый ковшик расписной.
Но веселый ковшик не дается...
Снова парус надо мною рвется...
Строевое седло в головах.
Африканский песок на зубах.
12.
Не нужна мне другая могила!
Неподвижно лежу на траве.
Одинокая тучка проплыла
Надо мной высоко в синеве.
Бой затих. И никто не заметил
Как сияли у тучки края,
Как прощалась со всеми на свете
Отлетавшая нежность моя.
13.
Мои арабы на коране
Клялись меня не выдавать;
Как Грибоедов в Тегеране
Не собираюсь погибать.
Лежит наш путь в стране восстаний.
Нас сорок девять. Мы одни.
И в нашем отдаленном стане
Горят беспечные огни.
Умолк предсмертный крик верблюда.
Трещит костер. Шуршит песок.
Беру с дымящегося блюда
Мне предназначенный кусок.
К ногам горячий жир стекает, —
Не ел так вкусно никогда!
Все так же счастливо сияет
Моя вечерняя звезда.
А завтра в путь. Услышу бранный,
Давно забытый, шум и крик.
Вокруг меня звучит гортанный,
Мне в детстве снившийся, язык.
О, жизнь моя! О, жизнь земная!
Благодарю за все тебя,
Навеки все запоминая
И все возвышенно любя.
14.
Князю Н. Н. Оболенскому.
Нам всё равно, в какой стране
Сметать народное восстанье,
И нет в других, как нет во мне
Ни жалости, ни состраданья.
Вести учет: в каком году, —
Для нас ненужная обуза;
И вот, в пустыне, как в аду,
Идем на возмущенных друзов.
Семнадцативековый срок
Прошел, не торопясь, по миру;
Всё так же небо и песок
Глядят беспечно на Пальмиру,
Среди разрушенных колонн.
Но уцелевшие колонны,
Наш Иностранный легион —
Наследник римских легионов.
15.
Мне приснились туареги
На верблюдах и в чадрах,
Уходящие в набеги
В дымно-розовых песках.
И опять восторгом жгучим
Преисполнилась душа.
Где мой дом? И где мне лучше
Жизнь повсюду хороша!
И качаясь на верблюде,
Пел я в жаркой полумгле
О великом Божьем чуде:
О любви ко всей земле.
16.
Стерегла нас страшная беда:
Заблудившись, умирали мы от жажды.
Самолеты пролетали дважды,
Не заметили, — не сбросили нам льда.
Мы плашмя лежали на песке,
С нами было только два верблюда.
Мы уже не ожидали чуда,
Смерть была от нас на волоске.
Засыпал нас розовый песок;
Но мне снились астраханские арбузы
И звучал, не умолкая, музы,
Как ручей, веселый голосок.
И один из всех я уцелел.
Как и почему? Не знаю.
Я очнулся в караван-сарае,
Где дервиш о Магомете пел.
С той поры я смерти не хочу;
Но и не боюсь с ней встречи:
Перед смертью я верблюжью пил мочу
И запить теперь ее мне нечем.
17.
Ни весельем своим, ни угрозами
Не помочь вам пустынной тоске.
Только черное-черное с розовым:
Бедуинский шатер на песке.
И напрасно роняете слезы вы, —
В черной Африке видел я мост
Из громадных, дрожащих, розовых,
Никогда здесь невиданных звезд.
18.
Умирал марокканский сирокко,
Насыпая последний бурхан;
Загоралась звезда одиноко,
На восток уходил караван.
А мы пили и больше молчали
У костра при неверном огне,
Нам казалось, что нас вспоминали
И жалели в далекой стране,
Нам казалось: звенели мониста
За палаткой, где было темно...
И мы звали тогда гармониста
И полней наливали вино.
Он играл нам, — простой итальянец,
Что теперь мы забыты судьбой
И что каждый из нас иностранец,
Но навеки друг другу родной,
И никто нас уже не жалеет,
И родная страна далека,
И тоску нашу ветер развеет,
Как развеял вчера облака,
И у каждого путь одинаков
В этом выжженном Богом краю:
Беззаботная жизнь бивуаков,
Бесшабашная гибель в бою.
И мы с жизнью прощались заране
И Господь все грехи нам прощал...
Так играть, как играл Фабиани,
В Легионе никто не играл.
19.
Вечерело. Убирали трапы.
Затихали провожавших голоса.
Пароход наш уходил на Запад, —
Прямо в золотые небеса.
Грохотали якорные цепи.
Чайки пролетали, белизной
Мне напоминающие кэпи
Всадников, простившихся со мной.
Закипала за кормою пена.
Наростала медленная грусть.
Африка! К причалам Карфагена
Никогда я больше не вернусь.
Африка, — неведомые тропы, —
Никогда не возвращусь к тебе!
Снова стану пленником Европы
В общечеловеческой судьбе.
Над золою Золушка хлопочет,
Чахнет над богатствами Кащей,
И никто из них еще не хочет
Поменяться участью своей.
20.
Я стою на приподнятом трапе
Корабля. Изнуряющий зной.
И муза, в соломенной шляпе,
Всё не хочет проститься со мной.
1940-1945
Поколение французов, вступившее в войну с Германией в 1940 году, уже слишком сильно отличалось от своих отцов, победивших Германию в Великой войне начала этого столетия. Герои погибли у Марны, под Верденом и Соммой. Новые французы предпочли сдаться и не особенно страдали в германском «евросоюзе» - ни в оккупированной немцами
части Франции, ни тем более на территории, контролируемой правительством курортного городка Виши. Франция так быстро капитулировала, что пять полков Иностранного легиона, оказавшиеся на Западном фронте, не успели толком проявить себя.
Первый бронекавалерийский иностранный полк, вошедший в состав Отряда дивизионной разведки 97, после Компьенского перемирия был возвращён в Африку, где его военнослужащих отправили в запас. Вновь сформирован этот полк был лишь в 1943 году – уже как боевая часть «Свободной Франции».
Другие части легиона и вовсе оказались разделены на две части, одна из которых подчинялась вишистскому правительству, другая, меньшая – «Свободной Франции» де Голля. В уже упоминавшейся 13-й полубригаде (смотрите статью «Российские волонтеры Французского Иностранного легиона»), эвакуированной из Дюнкерка в Англию, состоялось собрание офицеров, на котором подчиниться де Голлю решили лишь 28 офицеров. Остальные (их было 31) выбрали сторону маршала Петена и вместе с частью своих подчинённых они были переправлены на подконтрольную ему территорию Франции.
Подконтрольный правительству Виши батальон Иностранного легиона воевал в Сирии. Среди тех, кто выбрал «Свободную Францию», оказался бывший грузинский князь, капитан Дмитрий Амилахвари (служил в легионе с 1926 года), который получил от де Голля звание подполковника и должность командира батальона. Голлистские соединения этой бригады вначале воевали против итальянцев на территории Габона и Камеруна, затем - в Эфиопии.
Летом 1941 г. находившийся на Ближнем Востоке батальон Амилахвари вступил в бой с вишистскими военными соединениями, среди которых оказались и части Иностранного легиона. Так, во время осады Пальмиры во вражеском гарнизоне оказалась 15-я рота легиона, состоявшая, главным образом, из немцев и … русских.
Об этом эпизоде II – й мировой войны рассказывают романтическую историю: столкнувшись с упорным сопротивлением противника на протяжении целых 12 дней, Амилахвари якобы предположил, что так сражаться могут только легионеры. Он приказал музыкантам исполнить перед стенами города марш «Le Boudin». Со стороны Пальмиры подхватили мотив, после чего 15-рота прекратила сопротивление: часть солдат перешла на сторону де Голля, другие были отправлены на территорию, контролируемую правительством Виши.
Отрывок из песни «Le Boudin»:
Вот она, наша верная скатка, наша скатка, наша скатка,
Для эльзасцев, для швейцарцев, лотарингцев!
Для бельгийцев больше нет, для бельгийцев больше нет,
Это лодыри и лежебоки!
Мы бойкие парни,
Мы пройдохи,
Мы необычные люди…
Во время наших кампаний в дальних странах
Лицом к лицу с лихорадкой и огнём,
Забудем же вместе с нашими невзгодами
И смерть, которая о нас часто не забывает,
Мы, Легион!
А 24 ноября 1942 г. Д. Амилахвари погиб во время осмотра вражеских позиций.
В 1941 году в оставшейся верной де Голлю 13-й полубригаде на должности водителя санитарной машины оказалась англичанка Сьюзан Трэверс, которой суждено было стать единственной женщиной-легионером за всю историю Французского Иностранного легиона.
Вначале она была подругой упоминавшегося выше Дмитрия Амилахвари, потом - личным водителем (и тоже «подругой») полковника Кёнига, будущего министра обороны Франции, который 6 июня 1984 года посмертно получил также и звание маршала.
Но после получения генеральского звания Кёниг расстался с ней и вернулся к жене (де Голль «аморалку» не одобрял, как и советские парторги). Трэверс тогда, по воспоминаниям сослуживцев, впала в депрессию, но из армии не ушла. В конце войны стала водителем САУ - и получила ранение, подорвавшись со своей машиной на мине. В Иностранный легион её официально приняли лишь в августе 1945 года – на должность адъютант-шефа в отдел логистики. Она некоторое время служила во Вьетнаме, но в 1947 году, в возрасте 38 лет, вышла замуж и уволилась из легиона по причине беременности. В 1995 году, после смерти мужа, попала в парижский дом престарелых, где и скончалась в декабре 2003 года.
После окончания войны все легионеры воссоединились – потому что, как уже говорилось в первой статье, их «отечеством» был легион (один из девизов – «Легион – наше Отечество»). А безотказные солдаты для «грязной работы» нужны политикам любой страны.
В ряды легионеров принимали тогда даже бывших солдат Вермахта, особенно тех, что были уроженцами Эльзаса. Так, в Третьем парашютном батальоне Иностранного легиона, прекратившем своё существование в Дьенбьенфу (об этом позже – в другой статье), немцами были 55 % военнослужащих. Исключение делалось лишь для лиц, служивших в подразделениях СС. Впрочем, до 1947 года принимали и этих вояк: сами французы осторожно признают, что таковых могло быть от 70 до 80 человек.
Громкую известность среди легионеров Иностранного легиона получил русский поэт из казаков Николай Туроверов, который воспел в своём творчестве романтику боевой службы легионеров.
Некоторые ценители даже называли Туроверова вторым Гумилевым, сравнивая их африканскую поэзию и военную лирику. Впоследствии многие называли «гениальным» большой цикл стихотворений «Легион». Пески, прожженный воздух пустыни, туареги, жажда, погони за противником через барханы — все было передано ярко и удивительно образно. «Я нахожу его стихи о Легионе блестящими и далеко не уверен, что кто-нибудь еще (француз, немец, итальянец) сумел оставить такую замечательную памятку об этой исключительно сильной исторической картине», - писал поэт и публицист П. Сухотин, живший в Австралии.
Умирал марокканский сирокко,
Насыпая последний бархан,
Загоралась звезда одиноко,
На восток уходил караван.
А мы пили и больше молчали
У костра при неверном огне,
Нам казалось, что нас вспоминали
И жалели в далекой стране,
Нам казалось: звенели мониста
За палаткой, где было темно…
И мы звали тогда гармониста
И полней наливали вино.
Он играл нам — простой итальянец
Что теперь мы забыты судьбой,
И что каждый из нас иностранец,
Но навеки друг другу родной,
И никто нас уже не жалеет,
И родная страна далека,
И тоску нашу ветер развеет,
Как развеял вчера облака,
И у каждого путь одинаков
В этом выжженном Богом краю:
Беззаботная жизнь бивуаков,
Бесшабашная гибель в бою.
И мы с жизнью прощались заране,
И Господь все грехи нам прощал…
Так играть, как играл Фабиани,
В Легионе никто не играл.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Николай Николаевич Туроверов, Ист.: Словарь поэтов русского зарубежья. СПб., 1999 г.,
2. Издания «Двадцатый год — прощай, Россия!», «Планета детей», Москва, 1999. «Горечь задонской полыни...», «Ростиздат», Ростов-на-Дону, 2006.
3. Использованы материалы кн.: Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги. Биобиблиографический словарь. Том 3. П - Я. с. 523-525.
4. Русские писатели и поэты (биографический справочник). http://www.hrono.ru/biograf/bio_p/pisateli.php
5. Репников А. Казачий поэт // Независимая газета. Московского региона. 1999. 17-23 марта.
6. Поэзия Николая Туроверова, Ранчин А. М ., http://www.portal-slovo.ru ,
7. Николай Туроверов. Стихи из цикла "Легион" , https://beloe-dvijenie.livejournal.com/544008.html ,
8. Русское лицо Иностранного легиона, https://zvezdaweekly.ru/news/20197311232-5BLh2.html,