Недавно поздравлял женщин с 8 Марта и у одной из них спросил, сколько человек признались тебе в любви. Ответ был- больше восьмидесяти, у меня друзей много. Я сказал, что завидую ей, но через мгновение понял, что глупость великую сказал. Оглядываясь на свою и моих знакомых долгую уже жизнь, вижу некоторую закономерность. А всех этих знакомых знаю не один десяток лет, знал их родителей, дети их и внуки тоже перед глазами, а вот друзей у всех по раз, два и обчелся. Остальные -приятели, хорошие знакомые, а эти раз-два рядом по всей жизни. Собирается застолье, посвящённое юбилею или большому празднику, я среди гостей и что вижу: каждый раз новые лица, но среди них узнаю людей, которые присутствовали на подобных празднествах и десять, и двадцать, и тридцать лет тому назад. Это-друзья. И хозяин торжества уделяет им самое пристальное внимание, не демонстрируя это, но все присутствующие это видят и должным образом оценивают сей факт. Настоящая дружба высоко ценится в нашем народе, не знаю ничего в этом плане об англосаксах и прочей кичливой европейской гендерной чопорной шелупони, но у нас пока сильны традиции дружбы. Я мужик и пишу о дружбе мужской, хотя знаю множество примеров бескорыстной и многолетней женской дружбы. Пишу слова «бескорыстная дружба» и вспоминаю один смешной эпизод из « Новогоднего голубого огонька» года 2008-2010. Великую песню Колмановского и Ваншенкина поёт Боря Моисеев и когда он доходит до слов «бескорыстная дружба мужская», оператор крупным планом показывает дико смеющегося Евгения Петросяна, прямо-таки умирающего от смеха. А время уже было такое, когда наша Государственная Дума взахлёб обсуждала законы о предоставлении прав сексуальным меньшинствам. Законы не о том, как обеспечить жильем ветеранов Великой Отечественной Войны, к 65-летию Победы, которых и осталось-то несколько тысяч по всей огромной стране, а законы, предоставляющие свободу демонстраций и шествий педерасам (простите меня, так Никита Хрущев назвал художников-авангардистов в декабре 1962 года, выставку которых в Манеже он посетил. Вот какой грамотный был у нас генсек, даже такое слово знал, только одну букву пропустил. В свойственной ему искаженной и безграмотной интерпретации явлений и событий). Оператора этого, который таким своеобразным изобретательным приемом тонко намекнул на толстые обстоятельства, наверное, точно уволили с работы.
У меня по жизни был один единственный друг- Виктор Григорьевич Ершов. Четыре года уже прошло, как его не стало, а каждый день его вспоминаю. Висит в моей комнате фотография, на которой мы с ним девятнадцатилетние. Сто раз в день пройду мимо этой фотки, а если взгляд на миг остановится на ней, всплывает сонм воспоминаний, разных, но всех светлых, потому что он был таким светлым. С Виктором мы учились в седьмом, восьмом и девятом классах средней школы лесного посёлка Урман-Тау, Салаватского района Башкирской АССР. Какими только талантами не наградил его Бог: он прекрасно рисовал, вырезал лобзиком невероятной красоты панно и шкатулки, в седьмом классе сделал детекторный приёмник и мы в наушниках слушали писк первого в мире искусственного спутника Земли, Советского спутника. Это шёл 1957 год. На уроках труда его изделия- самые лучшие. Трудовик научил нас делать табуретки и мы их усердно клепали месяца два. Их отдавали в магазин, а деньги от продажи шли в фонд школы. Табуретки эти шли на ура, ведь в те времена мало внимания уделялось товарам широкого потребления, а уж мебели в магазинах вообще не было никакой. Так вот, Витькина табуретка отличалась какой-то воздушной легкостью, почти ажурностью. В изготовлении этого предмета Витя допускал вольнодумство, которое не нравилось трудовику, интеллект которого был на уровне этой табуретки. Вольнодумство заключалось в том, что ножки приобретали изгиб, имели круглую, а не угловую фаску, отверстие в сиденье каждый раз имело разную форму- то овал, то окружность, то сердечко. И за эти табуретки он получал четыре балла, а мы за свои танки, но по чертежу, получали пятерки. Трудовик наш был как тот прапорщик из анекдота, который заставлял копать канаву « от сих и до обеда». Мы, наконец, возмутились и пошли к директору школы, чтобы он с этой несправедливость покончил. Директор Урал Абдрахманович, светлая ему память, увидев Витькину табуретку, сказал трудовику, что за неё Ершову нужно поставить шестерку. И в классном журнале действительно стояло столько шестёрок, чтобы за четверть вышел балл пять. А в магазине спрашивали : - а есть ли Ершовские табуретки? ( продолжение следует)