Ладе приснилось, что она – человек, а на дворе ее девятнадцатая по счету весна. Вокруг зацвели вишни и запахло детством: талой водой, ветром и домом, которого нет. Отец продал его давно, а вытравил из памяти – и того раньше.
Прекрасный сон, радостный. Так бы в нем и остаться.
Но она проснулась и тут же пообещала себе, что съездит в деревню, заберется на самую высокую березу и проорет мужу, который поедет с ней и как паж подождет внизу, как и положено принцу из сказки, что останется там навсегда, а он, если желает, пусть возвращается в город, наследует квартиру ее отца и живет счастливо, совсем как взрослый. Он, конечно, запротестует и скажет что-то в духе «если ты птица – то и я птица», но она только рассмеется, назовет цитату и фильм, из которого она вышла, глупыми и отошлет мужа прочь.
Если кто-то на ней женится, конечно. Этакий – как частенько шутил папа – срисованный с детской книжки принц.
Лада села на кровати и только после заметила на карнизе снегиря, чижа и галку, давних своих знакомцев (или знакомок, если уж быть совсем честной). Вечных своих спутников, горластых и самую капельку – страшных.
Отец, который в общем-то не любил птиц, их не гнал: не признавал родства, злился и ворчал вполголоса, но неизменно оставлял корм на крыше, где-то промеж пенных роз, посаженных матерью в далекой и совсем-совсем другой жизни.
Он никогда не верил, что семейные россказни – правда, но от чего-то постоянно проверял – есть проклятье или нет.
Ладу это не радовало.
Она не раз представляла отца после, когда все закончится, бродящим по пустым комнатам, растерянным от весны и горя. От одной мысли об этом ей становилось дурно.
Мысль о часах, заведенных для нее таймером на бомбе, сводила с ума. Тик-так. И каждые сутки по сердцу – бом, еще день, бом. Год, полгода. Торопись.
– Кто на тебе, глупышке, женится?
Половина поцелуя в отцовскую щеку ответом, бутерброд в три укуса и кофе в два глотка. Вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, слишком медленного и до зависти вечного. Ступени одна за другой перед глазами и вдруг – удар, столкновение, катастрофа.
– Ослеп что ли? Не видишь, куда прешь? – спросила Лада гневно.
Скала, в которую она врезалась, опустила на нее глаза – акварельные, беспокойные и голубые-голубые.
– Прости, и правда не заметил, – ответил сосед и улыбнулся. – И куда только смотрел?
Лада хотела ответить умно, как в фильмах, но слова растерялись.
– Откуда ты такая взялась? – спросил снова и одними глазами указал наверх, то ли в потолок, то ли в небо. – Сверху, наверное?
Сказал славно, словно давно ждал, когда они встретятся, и точно знал, что она захочет услышать.
Так и должно быть, кажется?
Ладе подумалось об облаках, а потом – о птицах. О вечных снегире, чиже и галке рядом, за спиной.
– Я на десятом живу.
– Соседи, значит, – кивнул он. – Ну, удачного тебе дня, соседка.
Уже потом от тети Вали из тридцать второй Лада узнала, что зовут его Саша. Потом, через дни неясного ожидания и предчувствия чего-то особенного и почти сказочного, от Ивана Петровича из двадцать седьмой – что учится Саша на инженера, а значит человек серьезный и ее папе уж точно понравится.
Сам Саша за декабрь поздоровался с ней четыре с половиной раза. Половина – это скомканное "здрасте" на бегу и куда-то вбок, не глядя на нее. Лада, за неимением лучшего, и его посчитала.
Время тянулось тяжело, и перед самыми праздниками, словно в подарок за терпение, в сашиной квартире заиграла скрипка.
Лада открыла окно, впустила музыку в комнату и немножко – в сердце. Замечтавшись, даже не услышала, как подошел отец.
– Выйти замуж не напасть, – тихо сказал он.
Она подумала о маме, которая хоть и вышла замуж вовремя, до положенных девятнадцати лет, любовь найти так и не смогла, и почти поняла, о чем говорил отец.
И все же не удержалась и, как только он притворил за собой дверь, высунулась из окна и прошептала имя, о котором мечтала больше всего:
– Саша, Сашенька!
Лада никогда не считала себя ведьмой, но утром на их пороге появился Саша. Отец давно ушел на работу, а она заспалась и опоздала на пары.
– Всю квартиру залили! – закричал Саша и переступил порог прежде, чем она успела его пригласить.
Лада отступила на шаг и спросила:
– Чью?
– Мою! Мою квартиру залили!
Саша прошел мимо нее в ванную.
Лада проводила его взглядом, но следом не пошла. Заметила наконец, что пришел он не один, а в компании невысокого паренька с косой улыбкой и в линялых джинсах.
– Сантехник я, – кивнул он, перехватив ее взгляд. – Не переживайте, гм… гражданка, разберемся.
Лада скривилась. Так ее еще никто не называл.
Сантехник отер сапоги о коврик, потом снял их вовсе и, кинув рассеянный взгляд на Ладу, пошел к Саше.
Лада зачарованно следила, как они ищут течь и ползают по полу ванной, и все думала – вот ее шанс.
– Вода есть, а дыры нет, – сказал сантехник, выбираясь из-под темного подола ванной и отряхивая пыль с колен. – Вот уж магия.
Лада почувствовала, что они вот-вот уйдут. Оба.
– Точно? Мне кажется вон у той штуки слева капает, – отчаянно заговорила она.
– Я же говорил: в обратном клапане дело! – вставил Саша, указывая на что-то.
– Отличное предположение, – проворчал сантехник, – Только вы показываете на винт.
– Я показывал ниже, кажется.
Лада смотрела, как умело сантехник ощупывает коленья труб под раковиной, совсем как хирург перед операцией, и думала, думала.
– Снизу капает, – сказала она. – Точно. Вон какая лужа собралась.
– Не капает, – ответил сантехник устало.
Молодой, лет на пять старше Лады. Что такой мальчишка может понимать?
– Ни одной маленькой протечки? – с надеждой спросила она.
– Так, я не понял. Вы на чьей стороне? Своей или этого? – он указал на Сашу. – Он вообще-то засудить вас собирался!
– Не мог!
– Я… – Саша смолк.
– Знаю я таких, – добавил сантехник.
– Каких – таких? – Лада вскинула подбородок вверх, со всем вызовом, на какой была способна.
Он помолчал, посмотрел на Ладу внимательно.
– С длинными пальцами, – чуть слышно ответил сантехник.
Саша вдруг рассмеялся, посмотрел на Ладу, а потом на сантехника:
– Вернемся ко мне, ладно? Может откуда еще натекло.
Лада в отчаянии предложила чай. Саша покачал головой, а сантехник вдруг согласился, на что она, не задумываясь, ответила:
– Кончился.
Прошла неделя, за ней вторая и третья. С крыши сорвалась огромная ледышка, предвещая раннюю в этом году весну.
Лада знала, что весна будет для нее последней. Птичьей весной.
Проклятье свершится и до первого по-настоящему жаркого и отвратительного летнего дня она превратится в птицу.
Пусть отец и не верил, но ее мама не сбежала, а превратилась в птицу (снегиря, чижа или галку?), как все женщины их рода до того.
Не найдешь любовь вовремя – получи хвост и крылья. Простенькое проклятие и жестокое.
От того и замуж.
Лада знала, что не успеет, и все же февральским утром спустилась к сашиной двери. Звонить не пришлось. Дверь открылась сама, и из нее вышла девушка с гитарой за спиной. Тоненькая и красивая. Улыбнувшись, она закрыла дверь своим ключом и побежала вниз, от любви перемахивая через ступеньку. Лада знала эту особую походку хорошо.
Или не так уж?
Проводив девушку взглядом, Лада поднялась к себе без единой мысли в голове. Почти сразу позвонили в дверь.
Она открыла, ожидая Сашу, но пришел сантехник.
– Я чай принес, – просто сказал он. – Кончился ведь?
Лада улыбнулась сама себе.
– Наверное.
ПОСЛЕСЛОВИЕ, или немного о сюжетах и птицах.
Рассказ писался в рамках литературных курсов как финальное задание. Вышло мелодраматично чуть более, чем слишком, но история мне все равно нравится. Немного расширила и детализировала теперь, когда нет жестких рамок объема.
Критику от рецензентов получила смешанную (женщине понравилось, мужчине – нет), что в целом даже интересно и мотивирует делать лучше в следующий раз.
Если бы писала рассказ сейчас – выбрала бы более мрачную и страшную идею, как хотела изначально и как – не решилась. Может зря.
Всего вам доброго.
С любовью и благодарностью, К.