(быль, рассказанная одним из пассажиров; продолжение)
После нескольких дней путешествия я заметил, что теплоход и засыпает и просыпается с самой верхней палубы. Наверное по причине близости к небесным светилам. Ещё не рассвело, а на шлюпочной палубе и у рубки уже движение, то матрос сбегАет по трапу, то закутанный в плед выйдет проснувшийся старичок. Минует день, и до поздней ночи и после выключенных динамиков танцевально-развлекательного действа, тут бродят парочки, снуют матросы, кто-то копошится с реквизитом. Всё под самым куполом неба в искорках бессонных звёзд.
Поздно вечером, перед закатом, когда наверху ещё безумствовала страстная пляска, внизу уже было тихо: не считая пляшущих, утомлённые за день пассажиры на первой палубе и под ней погрузились в сон. Я возвращался в каюту. Чтобы не тревожить уснувших, шёл медленно и ступал мягко, но у самой двери ключ выскользнул меж пальцев и полетел на пол. Стук поглотил уже притоптанный, но вполне себе ворсистый покров бордовой ковровой дорожки, я выдохнул и, по-прежнему стараясь не шуметь, аккуратно отворил дверь.
Каюта тонула в полумраке, цедя остатки света извне. Отсвет зари улизнувшего солнца ещё томился на горизонте. Было свежо. Из открытого иллюминатора врывались ветер и брызги. Это было необычно, а линия воды словно поднялась.
Не успел я понять происходящее, как дверь распахнулась, и возник матрос. По-хозяйски он двинулся через всю каюту, казалось, совсем не заметив меня. Ошеломлённый я остался бездвижен, а матрос был уже у иллюминатора и поднял вверх руки.. Тут я узнал его! Да, это был тот самый кудрявый недотёпа, что чуть не свалился в опасную воду. Уже позже мне кто-то из новых друзей рассказал, что падение в щель между бортом и набережной очень рискованное дело, ведь судно всё время то чуть приближается, то отдаляется от бетонной стены причала.
Меж тем матрос закрыл стекло, прижав его откидными болтами, хорошенечко их крутанул, а прыткие брызги, несогласные с препятствием, поспешили осыпать стекло и в отчаянии потекли ниточками.
— Штормит?
— Что-то вроде того, — ответил матрос. И уже выходя, добавил, — крен на левый борт, приказ задраить..
У меня хватало вопросов к посетителю, но он скрылся.
Утром я выбрался на ближнюю палубу. Она была узкой, металлической, в бесчисленных бугорках и окрашена весёлой голубой краской. Здесь не было туристов и вообще стоять казалось небезопасным. Проходящий боцман — в чём не было сомнений, настоятельно предложил перейти на палубу выше, я кивнул.
Два матроса приближались с кормы. Они похохатывали и бурно делились впечатлениями, пока боцман не гаркнул, оглянувшись на меня:
— Семёнов, взял машку за .. и живо!
Матросов сдуло, и вскоре я увидел одного со шваброй, увенчанной угрожающих размеров копной из длинных верёвочек, а другого с сигаретой. Веселье продолжалось.
— На шконку ему прилетело!
— А-ха-ха!
— Я влетаю!.. самый момент увидел! Дюха вскакивает, головой трясёт, глаза вот такие! .. Тьфу-ты.. Сига..
— Спать теперь разучится! А-ха-ха!
Из всего я понял, что сигарету будет докуривать волна, что швабру называют машкой, а кровать шконкой и ночью кого-то облило волной из не закрытого иллюминатора. Воды на внешней палубе хватало, и оба товарища всё же рьяно занялись делом, — скорее из-за боцмана, чья фигура маячила на корме. По той же причине и я отправился с палубы в каюту.
Тут мне и повезло со встречей полезной для невольно начатого мной расследования. Накануне я заприметил человека, облившего пивом потерпевшую. Им оказался помощник механика судна, бодрый молодой мужчина с едва заметной бородкой и с чёрными усами слегка подвивавшимися на концах, причём справа ус был особенно кокетлив — он соседствовал с родинкой, точно месяц со звездой.
Едва я вошёл с палубы внутрь, где было тихо, и уже выключили ночное освещение, как увидел помощника механика.
В тот момент он как раз обтирал бородку и хотел уже было ступить на трап, ведущий в трюм, как я попросил об услуге. Пока он разъяснял причину некоторого шума и вибрации в моей каюте из-за близости к машинному отделению, я решился спросить про пиво.
Он как-то странно покосился на меня, но всё же ответил. Голос помощника механика был глубокий, спокойный, какой-то даже умиротворяющий, таким голосом читают сыну сказку на ночь, обволакивая бархатом неожиданные повороты сюжета — ведь дитю не время волноваться, а время засыпать. Мой собеседник сказал:
— Меня позвали, я оглянулся, вдруг дверь, спина, уже облил.
— Представляю!
— Вы тоже спиной в дверь выходите? — с затаённой злобой, как мне показалось, спросил собеседник.
— Бывает, — усмехнулся я, — но так-то... (и тут я решил не продолжать, что выхожу рукой.. Все выходят рукой, открывая двери из помещения наружу и держась за ручку..)
Получается, помощник механика не откровенен. Потерпевшая жаловалась на облитые руки, а по словам любителя ходить с пивом, он должен был облить ее спину. Зачем говорить то, что легко проверить? Вот так штука!
Впрочем, мы привыкли, что в книгах и кино преступники умны и расчётливы, на самом деле это чаще всего люди запутавшиеся, нервничающие, что как раз плодит тьму ошибок. Спокойствие обладателя уса со звёздочкой меня не убедило. Но если подозреваемый решил обманывать, то ради чего? Должны быть причины.
Вернувшись в каюту, я снял толстовку, и, кинув её на шконку (пусть так), занялся пиджаком, точнее — содержимым карманов. Вынул ручку, салфетку с дырочкой и списком, а затем вспомнил про обёртку конфеты. Я решил, что стоит расправить обёртку, чтобы может быть позже узнать по ней кто ест такие конфеты. Это могло быть шагом к разгадке. Пишу, и кажется, испытываю не первое впечатление того момента, когда открыл содержимое обёртки, а волнение появилось опять.
Едва я развернул блестящую бумажку, открепляя верх прилипшего внутри, как чуть не откинул всё в сторону. Содержимое шокировало меня, я обомлел. Внутри были не остатки облизанной карамельки, внутри был плоско-округлый, похожий на пластилиновое облако на детской аппликации, металлический предмет жёлто-золотого цвета размером с рублик или чуть меньше. Округлостями субстанция живо напоминала стёкший свечной воск или сургучную печать, только значительно тяжелее. "Золото", — пронзила догадка. Я не стал отсоединять блямбу от конфетной обёртки, и бережно вернув обёртку с содержимым в прежний вид, задумался.
Если это собственность красавицы с плащом, то почему столь беспечно она оставила его на полу, и не спешила скрыть? Если кто-то подкинул золото мне между столов-стульев, то зачем рисковал, — я попросту мог не взять смятую обёртку или позже выбросить, не взглянув. Предположение о случайной потере ротозеем было самым хилым: всякое возможно в общей суматохе, но слишком ценно содержимое, чтобы попросту пихать его в сладкую бумажку, затем в карман и расхаживать по теплоходу.
От умозаключений меня отвлёк шум и шаги в проходе за дверью. Мои ровесники гурьбой топали к трапу наверх. Судя по возбуждённым голосам, это были не только что проснувшиеся пассажиры, а по числу, как показалось, говорившие составили бы пару восьмёрок академической гребли. Вероятно они собрались в одной каюте, где что-то обсуждали и теперь вышли и двинулись действовать. Стоит ли говорить, что я примкнул к шествию, уважительно размышляя о своей интуиции: я насчитал ровнёхонько 16 человек. Уже наверху я посмеялся над собой: меня развеселила поспешность выводов про какого-то ротозея — золото в обёртке я сунул в карман брюк, карман без замка-молнии или хотя бы кнопки. Если и прогуливался по теплоходу ротозей, то теперь он явно не одинок.
Компания добралась до ресторана и оккупировала столики. Молодые люди нимало не смущаясь, всё это время продолжали громко говорить. Суть полемики сводилась к тому, что аниматоры специально разыгрывают публику, наняв актёров для имитации похищения броши и денег.
Одни высказывались весело, радуясь, что можно интересно провести время, помогая следствию: в ближайшем городе ожидали появления следователя. Другие сердились, что их "разводят", как маленьких. Третьи настаивали на реальности произошедшего. Один из компании, стройный шатен с высокими скулами на решительном лице даже выдвинул аргумент про "нельзя покраснеть по заказу", на что его тихая спутница смущённо сказала: "Можно", а её соседка, наспех дожёвывая бутерброд, звонко предложила: "Может проведём эксперимент?" Это развеселило компанию, посыпались советы и шутки.
Между тем я спешил закончить с трапезой, желая скорее вернуться в каюту и определить золоту подходящее место для хранения. Ещё меня смущало, что я до сих пор ни во что не посвятил свою бабушку. Ей не полезно волноваться, но пионерско-задорный настрой, с которым она идёт по жизни, сколько ее знаю, способен парировать любые поводы к волнениям и отбить самый каверзный удар. Скорее мне хотелось самому проявить способности, да что скрывать, мне хотелось раскрыть преступление без чьей-либо помощи, тем более — родной бабушки. Грезились гипотезы, магнетически совпадающие с результатами, вся затея виделась большим уроком и радостью от финального триумфа "уравнение сошлось!"
На счёт урока я не ошибся, правда, говоря в философском смысле.
Но, вдыхая аромат ванильного мороженого и вафель, млея от хруста печенья во рту, от глотка сладкого с кислинкой клюквенного напитка, от упругой ягодки черники на нежной зелени листочка мяты, я ещё не ведал, что вскоре меня ждёт. Интуиция тоже притихла, забалованная прикосновением уютно-горячей дымки от творожников, окаймлённых белой сметаной. На сметану я пристроил багровую лужицу варенья, — вновь сладкое, сладко-сливочное, сладкое с кислинкой. После столь сытного поклонения желудку мне особенно захотелось в каюту, прилечь, но бабушке нравится встречать меня улыбкой после завтрака, и я отправился на верхнюю палубу в каюту повышенного комфорта.
Бабушка меня ждала. Лёгкие светло-золотистые волосы, старательно приглаженные щёткой, бабушка уложила в простую причёску, и две невидимки придерживали пряди волос по бокам головы. Ясные сине-голубые глаза лучились. Добрый взгляд тотчас произвёл суматоху в оазисе моей совести, стало жарко, затем тесно, а в целом неловко за утаивание веской улики приключения охватившего весь теплоход. Предательские мысли: "А не устроить ли тайник у бабушки? Лучший охранник, тот, кто не ведает," — перевернули меня и потрясли, как наяву трясут копилку, чтобы услышать звон и определить весомость сбережений. Я не ожидал от себя такого коварства.
Но как всегда бабушка сама выручила меня. Она взяла обе мои руки и усадила меня на диванчик. Выпуклое сиденье диванчика прогнулось как-то сильно, не подтвердив обещанный комфорт. Я посочувствовал бабушке, хотя она не выглядела обойденной счастьем. Итак, я провалился в диван, и на коленях у меня очутилась книга приключений про одинокого чудака на острове, известная всякому грамотному жителю планеты.
— Ты конечно вовсю включился в поиски преступника и броши, — с улыбкой в голосе проворковала проницательная бабушка. Ты собираешь улики и присматриваешься к окружающим.
Я понуро опустил голову и схватился за книгу как за спасательный плот. Бабушка продолжала, но чувствуя мою неловкость коснулась моей руки и мягко её пожала "не переживай, образуется". Знала бы она из-за чего я переживаю. А бабушка продолжала:
— Дело в том, что связались со следователем, теплоход поставят на рейд и будет опрос свидетелей и прочее. Ещё вчера следователь запретил потерпевшей разговаривать с пассажирами и командой. Но мне повезло, мы встретились до запрета, случайно, в салоне отдыха у шкафа с книгами. Она листала книгу, а едва я появилась, поскорее втолкнула ее между другими книгами. Заговорили о погоде, и поначалу она говорила мало, всё вертела во рту конфету, слышно было стук и перекатывание карамели по зубам. Скажу тебе, я пока не потеряла обоняние и благоухание груши в сливках различила.
Бабушка договорила, стало тихо. Я прятал взгляд и машинально листал страницы, они шелестели под пальцами, как вдруг меж страниц увидел знакомые очертания обёртки.