Под небом, часть II
Хрустнула черепица дома: они снова делили его на двоих, и Рони еле успел перебежать на соседний. Разрыв сокращался, как подкатывает прилив в сезон.
«Двор у площади Распорядителя. Влево. Там...»
Коршун выстрелил вновь, отрезая путь к спасению. Знал город не хуже Рони. Ему и не нужен напарник, чтобы загонять воробьев.
Ничего больше не оставалось: Рони бежал. Без маршрута, наугад, по наитию. Топлива крыльям почти не осталось — хватит на пять-шесть взмахов. Сколько у коршуна?
Он бежал по краю, укрывшись за голубятней. Под взволнованный говор птиц. Мимо труб котельной. Дальше. Быстрее. Лишь бы успеть.
Шаги близились, и Рони слышал их реже — дыхание сбилось, в ушах гул. В догонку ко всем этим бедам, прибавилось ранее утро: заиграли первые блики рассвета. С тоской привечая солнце, Рони чуть не взвыл. Вот и конец. На горизонте три флюгера, заржавевших в основе — это собор. Почти сотня шагов без укрытия. Верная смерть.
В надежде, Рони опасно припал к обрыву на крыше. Земля. Еще можно попробовать уйти по зе...
За спиной шелохнулась ткань — то ли рукав, то ли плащ, — и Рони прыгает вниз, уворачиваясь от выстрела, что так и не прогремел. Его провожает наглый оклик:
— Стой!
Клин цепляется за ставни собора, выбивая щепь. И тут же выскальзывает, повинуясь команде хозяина — свою роль он сыграл. Рони пролетает в полуметре над землей, сшибает двух прохожих, умягчив посадку. Чуть не прикусывает язык, выплюнув извинения, и мчится прочь, как ошпаренный. Сапогами по чужой спине, затем — луже, а следом — по старой брусчатке. Крестится, обнаружив укрытие за молельней, просит покровительства: рвано, негоже, как дурень с похмелья. И бежит, бежит.
Земля еще никогда не казалась спасительницей. Засуетились работники: вылезают муравьями, а он идет против шерсти. Их спины — укрытие, живая стена.
Каждый шаг отдается в ухе, как прелюдия к выстрелу. Чавкнула грязь — а для Рони все, как искра в порохе. Увернувшись от прохожего, Рони почти обнялся с перегородкой. Не стреляет, чертов убийца. Боится промазать? Плохо целится на бегу? Клином умеет, а пулей что же?
Кажется, мог бы и попасть: в икру, колено, да куда угодно! Издевается, может, гонит к своим в новую западню — под небом этот коршун так же хорош, как и старшая Рьяных. Догонит. Измотает до смерти, всю грязь Гэтшира подошвами истопчет, но догонит его...
Впереди еще больше простора — только спиной пули и ловить. Простора больше, чем кислорода в легких, и, кажется, скоро всего воздуха Гэтшира не хватит, чтобы насытить их.
— Да что же э... — кто-то позади не успевает договорить. Хрясь! Столкнулись. Тело падает в грязь.
— С дороги, — сказано так, что Рони и сам готов уйти, да только его не отпустят.
И больше нет столкновений, вздохов и ругани — коршун не проходит, а летит сквозь толпу, хоть улицы уже, чем в квартале знати.
Не уйти: ни по земле, ни по небу. Остается одно. То, в чем Рони столь плох, что начинать и не следовало.
Сдаваться он никогда не умел. Его отец сдался, присосавшись к бутылке. Сдался тот пройдоха, что выдал Дагу наводку. Прогнулся под коршунов, испугался, хоть бы теперь не спалось ему спокойно до конца дней...
А Рони не сдастся никогда.
Голова против крыльев. Они еще потягаются!
— Ах! — вскрикнула женщина, прижав корзину к груди. Рони чуть не сбил ее, приобнял за плечо, использовав как укрытие.
На Бронко-стрит еще остались узкие улочки, со сквозными колодцами в небо. Нещадно измучив усталые ноги, Рони запетлял на поворотах. Коршун и здесь не отставал — почти дышал в спину. Еще чуть-чуть и ухватит за шкирку...
Что ж, ему хуже. Ухватившись за угол, делая вид, что мыслит лишь о побеге, Рони остановился за ним. Припомнил прием, нашел опору в левой, замахнулся — все за секунду. Даже пожалеть не успел, что не родился убийцей.
Только показался коршун, и Рони пошел в бой. Извернулся: поставил подножку. А локтем метил в затылок: убивать коршунов — схлопотать участь хуже, чем эшафот.
Промах. И не потому, что плохо уличным боем владел.
Коршун поднырнул, даже не растерялся от выпада. Будто били его не реже, чем воробьев. Схватил за край куртки, обтерся об стену и вытянул Рони на себя. На зверином чутье, Рони ткнул врага коленом. Тот выдохнул от боли, закрыл голову от удара. Бесполезное движение: хороший воробей знает, когда пора сматываться.
Рони вырвался, отбился, как учила Жанет, приметил зазор между столбами, чтобы к небу вернуться. Клин вылетел навстречу оконной раме. Хруст.
Что-то прилетело слева, и, увидев звезды, Рони с запозданием понял, как больно лицом поймать чужой локоть. Щелк! Трос соединился с рамой и потащил вперед. Улица Бронко пошатнулась, и Рони рухнул к ее ногам. А потом, показалось, что на него обрушилось небо. Трос распорол руку, прорезав ткань: клин выскочил из дерева. Надсадно гудел ротор.
— Ау!
Взвыв через разбитый нос, Рони отплевался от грязи, кровавой слюны. Упало не небо — это вес хищника на спине. Не справилась оснастка утащить их двоих.
— Я тебя...ш-ш, — Рони подал голос, больше походивший на шипение. Заелозил ужом по брусчатке, и пожалел в тот же миг. Не смоешь грязь с лица — руки завернули к лопаткам. И не ясно, от какой боли выть — в голове, будто расколотой, от ребер подбитых, или суставов на руках, что в таком положении еще не бывали. — .. убью!
Коршун этой угрозой не впечатлился. Упаковывал его, как мясник колбасу на прилавке. Рони повторил угрозу, но совсем жалостливо: так, что самому тошно стало от своих потуг. Онемение в носу прошло, оставив теплоту хлещущей крови и новую боль.
— Да уймись ты, бешеный, — нагло затребовал коршун. И к Рони вернулся рассудок: хищника злить — еще и вывих обеспечит. Хотя какая ему теперь разница, до эшафота, или после с руками прощаться...
Рони то ли рычал, то ли выл. В помутневшем Гэтшире на Бронко-стрит собирались люди.
— А за что его?.. — робко поинтересовался приземистый гражданин, чуть приподняв фетровую шляпку. Матери родной бы так не обрадовался воробей.
До чего же крепкие веревки у чертовых охотников! И ухо начало подмерзать на брусчатке.
— По закону. — Отмахнулся коршун. Гражданин все еще колебался, и тут же последовал новый ответ. — Под протекцией графа Йельса.
Судя по звукам за спиной, коршун показал нашивку. И с Рони так и не слез.
Гражданин попятился, и шляпка прильнула к его порозовевшим ушам. Между ними шевельнулась гримаса, а уж затем посыпались слова:
— А. А-а! Извольте, то есть, звиняйте...
Похоже, эту треклятую эмблему каждый пьянчуга в Гэтшире знает, только покажи — сразу прочь.
— Он лжет, — взвыл Рони, забрыкавшись, — постойте же... погодите!
Но его слова облетели улицу, не вызвав и доли сострадания. Ничего особенного — просто то ли убивают, то ли грабят молодого паренька, такого же, каким были и прохожие в свое время. Какими будут или были их дети.
Коршун расположился на нем, будто на тюке с ворованным добром: только сапог у лица и виден. Хороший был сапог с пару недель назад, а теперь весь истерся, черепицей подрезанный. Хоть это в утешение.
— Сначала напал, теперь клевещешь. — Деланно обижался коршун за его спиной. — Негоже тому, кто почти летать научился, таким дураком быть.
Позвать бы на помощь — да он сам по себе. Не расступится та кучка зевак, что слетелась на драку. Не выглянет из ряда воробей, свой, из стаи. И даже просто добрый человек, кому жандармы и графья гаже, чем нищие воры. Все добряки померли, раздавлены такими вот сапожищами, такими наглыми приезжими, что потчуются у Йельсов...
И Рони озвучил все то, чему научился в подворотнях Гэтшира: припомнил чужую матушку, которую в глаза не видал. Натравил все невзгоды, смешал с пылью на скатах крыш. Хоть и негоже крыть мастера своего дела такой бранью, будь ты хоть трижды вором. А уж тем более — из клана Рьяных.
А коршун только посмеялся, затянул еще одну петлю на локте, поправил не дошедший клин, позаботившись об оснастке. И ответил тихонько, будто подслушивал их кто:
— Неплохо. Только мать моя лет десять назад померла. Понравилось?
Рони замутило. Потому он обиженно сипел и силился придумать любой план спасения. И как если бы одной беды было мало, послышался топот широченных ног. Кабан. Его одышку и стиль ходьбы Рони запомнил надолго: и смешно, и тоска берет.
Его габариты окончательно отпугнули зевак. Кабан зашумел:
— Фу-ух, еле нагнал. Думал, его к Войке понесло, южней, а...
Коршун, поймавший Рони, молчал. И казались в этом молчании надменность и холод. Рони выдул грязь из ноздрей и отплевался словом:
— Чего увязались, хромые? Дел поважнее не нашли, а? Двое на одного...
Кабан обошел место расправы боком и подсел на корточках по левую сторону: только и видно колени согнутые в выцветших портках, да бугристые руки — от локтей до крупных пальцев. И голос у того зычный, только в хоре и сгодится:
— Виктор, глянь: спрашивает, за что вяжем.
— Я не глухой.
Негодяй уже и ноги перевязал на щиколотке. Так, чтобы не больше половины шажочка сделать. Любит, значит, чтобы понадежнее было. Рони даже брыкаться перестал — чего толку? Плакала его свобода, крылья, жизнь под небом. Будет ли плакать Жанет? Как бы самому сейчас не...
Его грубо перевернули на спину — это уже кабан. Придерживает зачем-то, словно без головы родился — куда теперь воробью улететь, да как?
— Ночь твоя подруга, уродлив как смерть, — проворчал Рони, по достоинству оценив рожу... нет, свиное рыло в капюшоне. Заготовил колкость для второго, что на щиколотках узел затягивал. — Два сапога пара, — приврал Рони, не придумав ничего лучше, хоть морду этого Виктора не разглядел.
Зубы начали стучать от прохлады и отдыха на брусчатке. Затянули последний узел.
— Дерешься ты лучше, чем сочиняешь. — Тут-то Виктор и скинул капюшон, вытер лоб, разогнувшись.
После всей беготни — морда фарфоровая, только волосы растрепались, темнее таких Рони не встречал. Не коршун, а ворон черно-белый. Сажа на снегу. И глаза чернее ночи. Слов своих назад Рони брать не стал, пусть переживает. Видно же, что приезжий, а держится наглее местных. Либо аристократ, спозаранку поднятый на банкеты, либо последняя сволочь. И Рони заледенел, теряясь в догадках, кто из них обойдется с ним гаже.
Вот тот кабан оперенный, что отстал на первой трети, хоть на уроженца Гэтшира похож. Такого вполне могли бы вытащить из утробы в каком-нибудь портовом переулке, за семь медяков. Или, скажем, в прирубе ночлежки гончаров.
Может, разжалобить? Хоть не девчонка, но, может, сердце большое — у такого-то кабана? Рони заелозил по земле, выдавил жалостливый вопрос: мол, за что схватили, молодой он совсем, трех сестер кормить надо. Но смотрел кабан не на его потуги, а на коршуна.
Смотрел так, как не смотрит крупный зверь на птицу помельче, да вдвое тоньше. Будто бы все наоборот, наперекор природе, и клювом дарят смертельные раны.
— Гхм. Мальчишка-то... идти сможет? — пролепетал кабан.
— Не мои проблемы. Ты опоздал.
Кабан отвел глаза, подул на взмокший лоб, последовал чужому примеру — стащил капюшон. И закопался ручищей в вихры на затылке. Виктор припал к фляге, вытер губы рукавом и продолжил, даже из вежливости воды не предложив:
— Вместо штрафа, отработаешь сейчас: подкинь до штаба, — Рони почуял, что его затянули так, будто уже везут рубить запястья, без суда и присяжных. Казалось, громыхало не сердце, а камень улицы. — Давай.
— Да отвезу, не пыли. А каяться не буду, — аккуратно, чуть ли не подкладываясь, возразил кабан. — С каких пор тебе помощь нужна с воробьями, а?
Тишина, застрявшая между коршунами, будто хлестнула Рони по ушам. Кабан поднял его с земли не глядя, будто не весил воробей ничего, только скользнули носки обуви по брусчатке, да скрипнула ткань на плече. Рони порадовался двум вещам — его поставили на ноги, а тот убийственный черный взгляд направлен на соседа.
Виктор скорым движением спрятал флягу и сложил руки на груди.
— С тех самых, как у нас коршунов подменили на пуделей.
Рони развел плечи, почуяв надежду на побег: тяжесть и скорая драка так и повисли над бульваром. И, будто бы внимая его не озвученной мольбе, Виктор добавил жару:
— Громко лаете, а толку меньше, чем волос на морде.
Лея бы плюнула смачно и от души, угодив в глаз, услышь она такое в адрес брата. А кабан утерся, даже лицо расписал жополизной улыбочкой. И Рони замерз не только от стылой земли — горло схватило третье предчувствие. Худшее за день.
***
Когда Рони довезли в логово врагов на площади Исвиль, он уже устал бояться. Кабан толкал его по узким коридорам, скрипучим лестницам и коврам с проплешинами. Не так уж и жируют коршуны, если поглядеть: ножки столов обглоданы, то ли саблезубыми крысами, то ли придворными чахлыми псами. По гардине суетливо бегает моль, а полы мыли будто в прошлый сезон.
Рони наспех пытался себя успокоить. Привезли не к жандармам(уже поздно?), не в клетку(пока!), и не на эшафот(перед этим подписывают бумаги?). Еще тлела надежда: вдруг скинут балластом в запертую комнатушку, да забудут. А к обеду он прошмыгнет, победив сонливость, и скроется — только кровавые плевки на ковре и останутся от воробья на память.
Мучал его кабан недолго. Поднялись на второй этаж, в комнату с единственной дверью. А та — железная, словно башенный щит с гобеленов ушедшего века. И ковров нет. Если уж и сплюнуть, то на мизерный портрет Йельса — главного спонсора ловчих птиц из градского круга. Тот висел, худо напечатанный, будто малым тиражом в подполье. Еще и рамка из пробки, брезгливо лаком покрытая. И захочешь — не оскорбишь сильнее.
— Славно вам делить гнездо с крысами и червями? Что-то не расщедрился граф Йельс,- Рони лукаво подмигнул типографской копии сиятельного лица.
— Ну, хоть не побираемся по чужим карманам.
На этом по надеждам Рони их диалог и должен был оборваться. Кабан бы пошел по своим свинорыльным делам, а Рони обстряпывал план отступления. Но его усадили крепкой рукой в деревянный стул(самый хлипкий и жалкий из прочих!), да сели напротив. Тем самым рылом, значится, и поглядывая.
И нос не прочистить без пристального надзора, и ругаться горло болит. Еще и рамка эта! Будто насмехается граф Йельс, даже когда по его лику тараканы ползают в ночи.
Так они и сидели с кабаном еще пятнадцать минут. Через распахнутые ставни шумела улица. Солнце ошпарило Гэтшир: впервые за месяц город попал в лапы безоблачного неба. Попал и Рони, да только не в те.
Теперь и раскрытое окно не подарит свободы — связанным, без оснастки только колени разбить об землю.
Через полчаса он стал клевать носом и обозлился по страшному — сразу видно, что кабан-то совсем его в трофеи не заслужил: сонливости ни в одном глазу. Режим у него совершенно нелетный, дневной. Точно вялый жандарм, полгода назад переученный в коршуны. Ему бы музей открыть — человеку, собранному из одних недостатков.
При всех прочих достоинствах, Рони свою голову светлой не считал. Так оно и честнее будет. Тем более, та не осилила загадку ночной облавы. С чего бы так надрываться коршунам, да еще и жандармов подключать, силки ставить? Откуда взялись легкокрылые мастера — пять лет с такими не встречался, только байки слышал. На то ведь они и байки, чтобы повеселиться, ужаснуться, да и забыть — мало ли что в пабе какой дурак сболтнет? Жанет бы предупредила, она их всех знает. Обязательно бы сказа...
Рони почти подпрыгнул от озарения. Коршун-то приезжий, а Жанет всю жизнь в Гэтшире хозяйничала! Вот и разгадка. Только какой с нее теперь прок? Угадай-ка, для чего столь умелых коршунов свезли, да еще и по их души. Не столица же, так стараться.
Страшно захотелось воды. И Рони удивился, что почувствовал жажду только сейчас, уже после погони и полутора часов отдыха. Не успел он скорчить предельно наглую морду, чтобы не так постыдно было просить об одолжении, как дверь распахнулась.
Припомни беду, вот и она на пороге.
— Виктор, — крупная ладонь кабана потянулась в приветствии, замерла на миг, и свисла обратно, как увядший цветок.
Черно-белый коршун только скудно кивнул. Пришел уже без оснастки, зато с рюкзаком: скинул ношу на один из стульев. В ноше что-то жалобно звякнуло.
Заявился, как хозяин всей этой дыры, и уселся напротив, от кабана по правую руку. Тот, кажется, занервничал от его присутствия.
— Чем обязан? — Рони гнусавил с важным видом.
Кабан цокнул языком, а Рони тому и рад.
— А ты и правда неплох, Рони, — без объяснений начал коршун. — Легко берешь разницу в два этажа, не запыхался в трех районах, а у Кемаля мы тебя вообще чуть не проворонили.
Знает по имени. Только сейчас разведал, или до того? С другой стороны, как это — про Рьяных знать, а имя его не выведать? Как бы важно коршун не расселся, ногу на ногу закинув, они все еще на равных.
— Угу, чуть. — С неудовольствием согласился Рони, проверяя носком дыру в полу. Разговорами время тянут, а это лучше, чем к наказанию спешить. — Других поймали?
Вклинился кабан, оскалился:
— Скоро свидитесь.
Врет. И летает дурно, и врать его не учили. Хоть бы и правда врал — так неумело, быстро и глупо. Рони перевел тему, ковыряя большим пальцем узел на руках.
— Там, после Кемаля... как понял, где искать?
Опять кабан успел первым:
— Хрен тебе тут кто отчеты давать бу...
— Помолчи, — оборвал его коршун.
— Много чести им, — неубедительно буркнул кабан, но примолк и отвернулся. Стул под его крупной тушей казался еще мельче.
Виктор стянул перчатки, и Рони приметил, как у того желтели пальцы на правой — от дешевого портового табака. Тем чуднее — заядлый курильщик так не полетает, да и запаха Рони не учуял. Он собрался отвесить колкость по этому поводу, но не придумал, какую — коршун вперед него рот открыл:
— Понять не трудно. На твоем месте я бы тоже в порту залег. Мог бы и до обеда там пролежать, а потом смыться. Зря ты к своим на подмогу пошел. Говорю же — дурак.
Рони спрятал шею в плечи и старался выведать хоть что-то полезное — если выберется живым, хоть Рьяным доложится, других от своей участи сбережет. Так всегда в стае дела велись.
— И чего ты в Гэтшире забыл, любимчик неба?
— Я здесь дольше твоего живу.
Рони еще раз осмотрел коршуна. Старше его годков на десять, теперь-то хорошо видно при свете дня. И выговор у него ничем не хуже осевших торговцев с той стороны моря.
— Может оно и так. Только... что-то о тебе не слышно было, — Рони задрал нос.
— Это все потому, что Виктор — отменный коршун, — заступился, выслужился кабан.
Только черно-белому эта присказка не льстила, тот глянул искоса, еле заметно качнул головой, и Рони ухватил возможность за хвост:
— И чего теперь выползли? Впервые за декаду работать пришлось?
— Птичка про вас напела, — голос у кабана резко подслащенный, противнее удара в челюсть.
Рони ухмыльнулся. Даже посмеялся, не успев себя остановить. Случайно хрюкнул разбитым носом.
— Воробьи не поют, — прогнусавил он через застывшую корку в ноздрях.
— О! Ну надо же, — оглянулся на Виктора кабан, осклабившись. — Просвети меня, малек, почему нет?
— Они чирикают.
У кабана, казалось, вот-вот порвется на шее невидимая цепь социальных приличий. И Рони останется не только с разбитым носом и колоченными ребрами, но без глаза и нижней челюсти. В таком-то виде его и поведут на эшафот, руку отнимать?
Рони сглотнул. Веселье ушло так же стремительно, как ощущения в его перетянутых руках.
— Все, завязали с пустым трепом, — черно-белый коршун явно боролся с сонливостью. Казалось — вот-вот раззявит пасть в диком зевке и разложится на ночевку, прямо под портретом Йельса. — Продали вас мне, и дело с концом.
Ему, значит? Что, на оснастку денег хватило, на сапоги с тиснением — и достаточно для аристократа? Да они все увешаны вычурным тряпьем, как алтарь позолотой. Или теперь и воробьи в цене упали, пока Рони по крышам летал?
— Кто? — упрямо буркнул Рони, потягивая время. Пора бы разозлиться еще больше, чтобы не уснуть.
Но получилось не у него. Кабан от злости вскочил со стула и зашагал вдоль комнаты, руки за спиной сложив. Виктор чувства союзников ни во что не ставил:
— Харви. Раскосый такой, из центра Сан-Дениж, — Виктор приложил кулак к нижней части лица, но сдержался — не зевнул, только зажмурился. И продолжил тем же ровным наглым тоном: — Занятный малый, одевается под переселенца, а сам с серебром обедает в подвале.
Рони поджал губы. Точнее их наводчика и не описать. А ведь столько лет — ни единой проволочки, ниточки, полунамека... Чистый и надежный, и кому какое дело, из чего у него вилки отлиты. Нет, ну у какого языка не будет денег на излишества? Да и ежели нет излишеств, то плохой, получается, работник в своей стезе. А больше подумать и не на кого. Не на своих же из стаи пенять.
Сдал их, значит, подлец. Просто так, считай, за милую душу. Хоть денег получил, бородавка немытая? Рони сжал занемевшие кулаки, и губы сами надулись в почти ребяческой, наивной обиде. Кабан разгорелся азартом, навернув второй круг:
— Что, скажешь, не слыхал, как у вас желторотых сдают?
— Я ни хрена не новенький, — выплюнул Рони, гордо отвернувшись. Не потому, что стоило ответить долбаным коршунам, а потому что молчать об этом было невозможно.
— Знаю, — кивнул тот, что накормил его землей, и почти вытер им ноги. — Я проверил.
Рони хмурился, чтобы выглядеть солиднее. Каким-то врожденным чутьем клана Рьяных, он понял. Эти самодовольные искры в почти черных глазах — его гоняли не просто так. Схватили бы раньше, и подстрелить могли.
Хуже коршуна, стреляющего в спину, только коршун, имеющий какие-то виды на воробья.
Свинорылый почти пропел:
— Только дельца твоего, увы, не меняет сей факт.
«Факт, ну надо же, — с ненавистью ядовитой жабы покосился на него Рони, — такое словечко только в газете и писать, бумагу попортив». С претензией на образование, значит. А кабан не унимался:
— Что там у нас, нападение на лицо при исполнении, кража со взломом? Хищение в особо крупных...
— За пустую шкатулку?! — Рони в жизни так громко не возмущался.
«Если надо коршунам, тебе и кражу бронзовой статуи графа-основателя припишут», — кривилась Жанет, вспоминая о своем своднике. Закончил он в нищете и среди стоков, лишенный рук: правую по локоть отняли, на левой два пальца оставили — ни рубаху в штаны не заправить, ни петлю собрать.
— Пустая, говоришь? — мерзко ощерился жирный недокоршун. — А кто ж ее пустой сделал? У нас за такое одной рукой не отделаешься.
Скотина. Хоть бы ногу сломал. Под крышу провалился. Кости твои чтобы собирали всей ночлежкой...
— Еще и голову твою, поди, обокрали, — огрызнулся Рони в который раз.
А Виктор этот, главный из негодяев, и не думал спать или отчаливать. Осмотрел с макушки до носков замызганных ботинок, прицениваясь. Что-то взвешивал у себя в голове, подозрительно притих. А потом сказал, как отрезал:
— У меня есть для тебя задача. Справишься — и друзей твоих помилуют, и тебя не тронут.
Рони обомлел, даже передумал кабана принижать. Задача — это получше, чем десять лет отработки, или прочий надменный гуманизм с укорачиванием рук. Только вот свою радость с потрохами выдать — придурь позорная. Надо торговаться до последнего. Юлить, разведывать:
— Это что, взятка?
Коршуны переглянулись, и жирный загоготал, высморкавшись в старый платок.
— Взятку бы я с тебя требовал, загнав в подворотню, тайком, — Виктор вздохнул, размяв шею. — Один на один, без лишних глаз. Да и что с воробьев брать — на вылазку пустыми ходят.
Очень не понравилась воробью эта присказка. Знал коршун немало — тоже Харви слил? Что же это за приезжий такой, что сразу о порядках врага узнает, да за несколько дней? Или недель — поди, разбери, когда в город прибыл.
— Значит, не взятка.
— Хуже. Это коллаборационизм. Слово такое слышал?
Рони пропустил колкость мимо ушей. Перед глазами всплыли заголовки газет. Про предательство штата, сговор с врагами народа, и прочие грехи, откупиться от которых не представлялось возможным и в лучшем из соборов Распорядителя.
— Слышал. Что сделать-то надо?
Коршуны снова переглянулись. И, кажется, впервые остались во всем друг с другом согласны. Виктор хрустнул пальцами, и при свете Рони заметил клеймо на правой руке — от запястья до костяшек. Что-то знакомое, вспомнить бы...
— Мне нужно поймать городскую легенду, — со странным пренебрежением произнес Виктор.
Сердце пропустило удар, и Рони даже позабыл о боли в затекших конечностях. Неужели? Быть того не может.
— Ну, смелее. Не молчи. Догадался, о ком я?
Губы совсем пересохли, и Рони облизал их. На коже все еще осталась уличная грязь с подсохшей кровью. Рони прочистил горло, чтобы не просипеть, а произнести почти благостно, с вековым уважением:
— Джеки Страйд?
Виктор энергично кивнул. И, потомив комнату в тишине, сам же ее и нарушил:
— Джеки Страйд.
Продолжение следует...
Автор: Легитимный Легат.