Больше всего в ней изменились глаза. Стали чужими – выцветшими и впалыми, стариковскими. Словно время, щадившее мать дольше дозволенного, отложенное, теперь обрушилось на нее разом. Сокрушило, согнуло прямую когда-то спину, надавило на плечи и прижало к земле ивой на крутом песчаном берегу.
Они не виделись больше года, с самой смерти отчима, разделившего своим появлением – невольно, по чистому эгоизму и глупости, что верит – жизнь вечна и ничего за нее не будет, какой бы та не была, – их с мамой жизни на две разные, параллельные, что не пересекаются.
Речной излучиной до этого самого дня – особенного и теплого, впервые за все тощее, отцветающее лето.
Зина сразу заметила, как сильно мать похудела, стала ниже, сутулей и слабее. И никаких тебе изящных платьев, шуршащих юбок и беретов набекрень. Только чемодан без ручки и скромная, под взглядом в пол, просьба «погостить».
Туалетная вода на ней – и та выдохлась, оставив за собой острый запах лекарств и внезапной и нелепой, с чужого плеча, старости. В контраст и в отместку за все, что не сложилось. Чего матери не хотелось понимать, когда надо было.
– Волосы обрезала? – Зина хотела спросить хоть что-нибудь, только чтобы не молчать, не смотреть на худые мамины руки, не кинуться их обнимать.
Ответом – сухой и далекий кивок, словно тело ее, странное и новое во всем, здесь, а душа – далеко-далеко, где хорошо и по-прежнему, где не надо кланяться и знакомиться со взрослой уже дочерью. Чтобы что? Попробовать снова?
– Ты, дочь, извини...
– Тебе идет, – прервала Зина, не желая слушать и проживать болезненное, старое, заново.
Лучше уж подумать о другом, пока думается, пока голос сам собой не сорвался в крик, а язык не наплел лишнего.
В детстве, когда они говорили на одном языке без криков, упреков и обид, Зина любила мамину косу. Бывало засыпала, держа ее в руках и перебирая, мирно и легко.
Даже не думала тогда, что так будет не всегда, что одной любви порой недостаточно, и взрослая жизнь, с ее сложностями и переменами, еще и про терпение, прощение и что-то, что Зина никак не смогла бы назвать, хоть и знала. Принятие может? Второй шанс?
Взрослая жизнь – это про маму, которая мама и без всякой косы, даже с короткими и жесткими волосами под ежик. Потому что были ночи у зининой детской кровати, и разговоры до утра, и нежность в уголках улыбающихся губ. До отчима и мира вдали друг от друга, давным-давно.
Зина вспомнила все и вдруг поняла, что ей не жаль любимой косы. Пока мама, настоящая и снова почти родная, рядом – ничего не жаль.
Наверное, так оно и должно было быть. Когда-то.
ПОСЛЕСЛОВИЕ,
Рассказ, родившийся из случайного задания – описать человека глазами другого. Была еще вторая часть, где та же бабушка была описана от лица внучки. Может быть, допишу его до чего-то осмысленного позже.
Всего вам доброго.
С любовью и благодарностью, К.