Мои стройные мысли-воспоминания о (как высокопарно – прям Эдгаров ambre ) свеженькой Ираиде в ее лучшие и безвозвратно-далекие годы, которым я предавался, оседлав корявую (кем-то нещадно вспоротую) поверхность дешевого офисного креслица, были прерваны. Креслице было по случаю принесено моей хозяйственной женушкой с помойки, где она, по обыкновению своих прогулок, разыскивает бродячих кошек (надеюсь, чтобы покормить, а не чтобы присовокупить к куриным шкурам чью-то пушистую зазевавшуюся задницу. Сподобит господь, не приведется мне отведать это вьетнамского деликатеса при жизни). Кошки всегда бывают удивлены – и я тоже не перестаю диву даваться этому упорному алгоритму розыска не-потерявшихся в не-тех-местах – и наблюдают на уважительном расстоянии, как охваченная безумием зоомилосердия кудлатая баба, ощупывая нарядные зелено-синие (пожалуй, это самое нарядное в нашем замшелом поселении, если не считать автомобиль с логотипом в виде металлической кошки, застывшей стрелой в великолепии своего пластичного тела, принадлежащий слуге всех жителей поселка – он же главарь администрации, и чьи гордые хищные формы, облаченные в убранство кроваво-красного колера, рдеют на фоне унылой жизни стандартного «среднего класса» пронзительным осознанием бездны между нами и НИМИ) мусорные контейнеры, агукает и мяукает прокуренным басом, дрожащими пальцами разбрасывая обглоданные селедочные головы – как устроитель свадеб разбрасывает рис (или лепестки.. Что они разбрасывают?) перед молодоженами в заграничных кино. Кошки-то живут не среди тех баков – у них благоустроенный по последнему слову современного уюта подвал: в нем тепло и сухо, в нем нет заразных грызунов, в нем сердобольные старушки с помощью одноглазого сантехника Федорыча устроили любовные ложа и пункт приема пищи для всех блохастых района. Но Ираиду попробуй останови…
Итак, сидел я и творил (из этих писем к тебе, читатель, непременно возникнет книга. Чем я хуже Андре Моруа? Он из писем к даме составил одно из лучших своих произведений) – и вполне себе успешно, надо сказать, - как тяжелая ладонь опустилась мне на плечо.
- Я все знаю, - Ираида пыталась сфокусировать на мне непослушный взгляд из-под слипшихся от «Ленинградской» туши ресниц. – Ты от меня уходишь.
Эк ее развезло… Вроде бы поллитра чая (грустного качества, надо сказать. Даже этикетка на божественном сем нектаре своим тусклым ликом безутешной вдовы словно проливала превентивные слезы скорби над нищетой тех потребителей, что вынуждены принимать такое внутрь, - за неимением денег на Martell ), а моя пассия окончательно утрачивает теперь всякое «подобие» и впадает в абсолютное ничтожество. Подумайте себе: в прошлый раз я 3 дня ждал, пока она наконец уберет свои рвотные (миль пардон) массы с коврика у двери, где, в попытках накраситься у большого зеркала и «уйти от подлеца навсегда в седую ночь», она была вскорости утомлена окончательно – слезами и монотонным неинтересным воем - и, глухо приложившись к каждому из возникших на пути ее падающего туловища препятствий (в порядке очереди проследовали: свернутый трубой ковер – ровесник Ираидиной маменьки, застывший в этой грязной прихожей иссохшим призраком былой «роскошной» жизни, и груда разномастных ящиков с всевозможной разнокалиберной тарой из-под нектаров, выпитых нами в нашей гротескной совместной жизни, - на них она смешно прозвенела, моя Ираида; неожиданно визгливый аккорд принадлежал сдувшемуся мячу, оставшемуся от старшего ее сына, когда тот был еще совсем дитятей, - он выдохнул свой последний «фффшшшууууххх», а затем упочил окончательно под толстой теткой Ираидой), сникла совсем. Почти сутки было тихо, если не вспоминать о глухих звуках, извергнутых на коврик моей зазнобой вместе с кусками целой селедки, крепко проспиртованной в крепком нектаре на тот момент. И вот что, Зайка, опять ты начинаешь?..
- Угомонись, Амнезия, - я был лаконичен и тверд, - и скройся, будь так любезна, из виду.
Я действительно написал Катьке, бывшей моей, но уходить я не собирался. Точнее, я бы и собрался, но Катька пока не хочет видеть меня в своей чистой благоухающей двухкомнатной квартире на Юго-Западной, за которую она даже успела уже до моего появления в ее обездоленной (без женского, значит, счастья) жизни выплатить семизначную цифру долга в « Beer банк». У нее, видите ли, на себя денег остается больше без меня. Неужели так дорого меня кормить?.. А мне чего стоит ежедневно трудиться над этими далекими от совершенства тушками моих великовозрастных любовниц, кто-то хоть понимает? «Иди, - сказала она мне в ту последнюю нашу ночь, - работать. Или иди прочь. Совсем». Прочь уйти оказалось сравнительно менее затратно и унизительно, чем работать. Вот так тебе и повезло, Ираида. Так иногда и пишу Катьке: мониторю ситуацию на предмет появления новой любви всей жизни и неустанно убеждаю бывшую подругу в немыслимой силе своей к ней привязанности (я не склонен жечь за собой мосты, тем более, когда они ведут к сытой беспечной жизни).
Замутненный разум Ираиды, тем временем, сдаваться не собирался, и услужливо подкладывал ей одну за другой мысли о моем – вот-вот уже – отбытии к красивой (сравнительно с Зайкой, разумеется) и умненькой (и это чистая правда, судя по неплохой должности, прочно занимаемой много лет) женщине, у которой в выигрышных и абсолютно ликвидных активах, кроме того, благоустроенная квартира, машина и дача, и с которой я явно взбодрюсь, расправлю грудь и стану эдаким лоснящимся щеголем (что тоже соответствует истине). А тут – Ираида, чье лицо в толстом слое мертвенно-серой пудры, уже уничтоженной активными сальными железами на носу, с перекошенным ртом, наспех обведенном морковного цвета помадой, с угрожающе торчащими в разные стороны пережженными волосами цвета «платиновый блонд» (ей-богу, это «платиновый мертвец», ибо от платины – металлический блеск откровенной седины, а от «блонда» – только сожженная редкая поросль по покрытому родинками черепу), и у нее нет ни черта, кроме чужой квартиры (принадлежавшей при неизвестных обстоятельствах скончавшейся матери ее приснопамятного – ныне тоже мертвого – мужа. Впоследствии эта квартирка на первом этаже, пахнущем теплым подвалом и непрестанно испражняющимися кошками, была получена – как? - в абсолютную собственность старшим сыном моей зазнобы), где она (и я – тем паче) на птичьих правах обретаемся скоро как год.
- Я тебя ненавижу, - произнесла она, преотвратительнейше рыгнув в конце, - ты испортил мне жизнь.
- Я?.. Не ты ли на коленях ползала и умоляла взять тебя всю без остатка, потому что ты «страсть как любишь меня – свою первую настоящую и до сих пор единственную» любовь? – Я начинал раздражаться, глядя на дебелое невменяемое лицо избранницы и предугадывая, что брожение, вызванное в ней дешевым нектаром и очередным кулинарным шедевром совершенно садистского содержания, вполне может составить мне увлекательную программу на весь остаток дня. – Поди прочь. Проспись.
*Погоди, читатель, это не все.