Муж дамы Натальи не так давно мечтал о российском подданстве из любви к крючкотворству и ябедничеству.
«Если б я, - сказал он даме Наталье вечером, накрытый ситцевым пододеяльником, - был гражданином РФ, я бы уж им задал трепку», - и пальцем потыкал вверх.
А наверху жили дети, много, в основном корейцы, но попадались между ними русские и другие славяне, а также, кажется, и кавказцы. Все разного возраста, от мала до велика. Дети никогда не спали и все время бегали, падали, плакали и играли во все виды подвижных игр.
Бывало, муж дамы Натальи не выдерживал, вскидывался с дивана и бежал легонький, как собачка, в тапочках по стылой лестнице наверх и звонил в дверь. Ему всегда открывали. Взрослых никогда дома не было. Никто из детей, даже из тех, кто лик имел вполне славянский, по-русски понимать не собирался. По-украински тоже. И так муж дамы Натальи, поорав немного и потрясся кулачками в воздухе, уходил, не достигнув взаимопонимания. Вызывал и полицию, осатанев от соседского непослушания, тоже без толку. Будучи гражданином иностранным, муж дамы Натальи робел требовать от полиции конкретных мер в отношении несовершеннолетних интернациональных соседей. Так и жил тихо, властвуя только над покорной большой женой.
А потом вожделенное то российско подданство все-таки получил. Недавно совсем. И дело осталось за малым, за временной регистрацией на длительный срок, чтобы уж взяться за перо и написать на нарушителей тишины куда следует, чтобы выразиться как гражданин и заявить о себе наконец в полную мощь.
Дама Наталья подошла ко мне сегодня и говорит:
- Можно поговорить с тобой быстренько на кухне?
Мы вышли из мастерской, я была заинтригована, она засунула руки в передние карманы джинсов, я засунула руки в задние карманы джинсов, и тут она и говорит:
- Ты не могла бы нас с мужем прописать на три года?
Я инстинктивно замотала головой, как делаю всегда, когда просят мелочь на улице, а она, предвосхищая словесный отказ, сказала:
- За деньги! Без права на проживание!
- Сколько? – говорю.
- Двадцать или тридцать тысяч.
«Лучше уж тридцать!» - подумала я и пообещала поговорить с мамой, хотя и была почти уверена, что мама откажется.