Он позвонил 29 мая (1994 г.), в воскресенье, назвался Лешей и пригласил в видеосалон. «Леша? — не сразу поняла Света. — А-а, верно, тот парень, с которым познакомилась на прошлой неделе. Но зачем он спрашивает, как я выгляжу и в чем буду одета? Забыл, что ли? Юбка, ветровка, как тогда…» Договорились на 20.00 возле нового цирка, и Света пошла от Речного вокзала к университету через весь город под накрапывающим дождем, никому не сказав о предстоящем свидании.
Вместо юноши в джинсовом костюме, коего она ожидала увидеть, подошел молодой, но уже начавший лысеть человек лет 30 в давно не глаженных брюках и вельветовом пиджаке. В руке — зонтик, на поясном ремне — нож-брелок.
Предыстория экспромта-рандеву оказалась простой. Лет пять назад в автобусе он познакомился с двумя девочками, выпросил Светкин телефон у ее подружки и вот, наткнувшись на него в записной книжке, через пять лет позвонил.
При встрече мужичок, как говаривали в старину, ей не глянулся. Однако на решении это не сказалось: кино так кино, зря, что ли, ехала. Когда они добрались на автобусе до многоэтажного дома в Филях и поднялись к двери квартиры, Света поначалу удивилась: такого уговору не было. Но бывать в компании случайных знакомых ей приходилось не впервой и без особых последствий. И, секунду помедлив, она шагнула в темный и длинный коридор.
— Не шуми, — предупредил хозяин. — В соседней комнате бабка больная, разбудишь.
Потом усадил у видеомагнитофона, спросил, роясь в кассетах:
— Эротика? Боевики? Детективы?
Света любила «ужастики». Он поставил фантастический триллер «Существо в корзинке». Так начинался вечерний видеосеанс, обернувшийся полугодовым кошмаром.
Фильм дошел до середины, как вдруг сильные руки обхватили ее сзади. Перед глазами сверкнул и больно ткнулся в шею внушительный кинжал: «Раздевайся».
Очнулась в ванной абсолютно голой и связанной по рукам и ногам тонкой капроновой бечевкой. Сколько она пролежала здесь? День? Неделю? Месяц? В мозгу теснились смутные воспоминания. Вот новый знакомец заставляет ее проглотить горсть белых и зеленых таблеток. «От беременности», — поясняет коротко. Теперь он со шприцем, потом — прямо над ней в чем мать родила. И вот уже возле лица — частое дыхание животного. Света не чувствовала ни боли, ни омерзения, ни страха: то ли действовали транквилизаторы, которыми напичкал ее насильник, то ли сгорел внутренний предохранитель, спасая организм от саморазрушения.
Половые акты стали непременной процедурой их ежедневного общения. В свои девятнадцать Света не была пуританкой, но до сих пор никто не смел делать с ней то, чего она не хотела. Иногда он ее «наказывал» — за случайный шум или «глупые» вопросы типа: «Зачем ты меня здесь держишь?» С силой бил в грудь, лишал скудного обеда, что служил одновременно завтраком и ужином и состоял из жиденького супа, принесенного бабкой. Она работала в больнице, а вовсе не лежала, скованная недугом, в дальней комнате. За порог хозяин никого не пускал, так что кастрюлю со снедью оставляли у соседей.
Версия заточения в трактовке Леши выглядела так. Некие приятели Светы крупно проигрались в карты, и партнеры поставили условие: либо деньги, либо чья-то жизнь. Например, Светина. Леша, таким образом, выступал в роли благородного спасителя, уберегшего девушку от неминуемой расправы. Заложница, конечно, не поверила ни единому слову. Хотя и попыток освободиться не предпринимала. Путы были слишком крепки, дверь ванной комнаты подпирала прочная палка, а затопить жильцов этажом ниже и таким образом дать знать о себе не представлялось возможным: предусмотрительный Леша скрутил с кранов все вентили. Голосить тоже не имело смысла: радиоприемник, который работал в полную мощь во время редких отлучек хозяина, перекрывал посторонние звуки.
Распорядок дня этого странного, страшного человека разнообразием не отличался. Всю ночь он сидел у телевизора или слушал музыку. Импортная, дорогая аппаратура резко контрастировала с убогой обстановкой квартиры, заваленной хламом и покрытой толстым слоем пыли. Спать ложился под утро, и для невольницы наступал краткий и беспокойный период отдыха. К полудню, не выдержав тишины и холода (уже наступила осень), от которого не спасали две куцые шмотки, брошенные на дно ванны, она всерьез подумывала о самоубийстве. Ослабленная на запястьях веревка — это было сделано для того, чтобы Света могла сама черпать из-за спины похлебку специально изогнутой ложкой, — при известной сноровке вполне могла послужить удавкой. Но на последний шаг пленница все же не отваживалась, хотя силы терпеть были на исходе.
И тогда она прибегла к опыту передачи мыслей на расстояние. Леша порой приказывал ей диктовать на магнитофон учение о телепатии — стопку машинописных листов, валявшихся на стуле, чтобы потом слушать запись в уединении. Как заметила Света, он вообще неровно дышал ко всякой мистике и оккультизму. «Ну, просыпайся же ты…» — мысленно повторяла она с настойчивостью машины. И мучитель действительно просыпался. Но лучше хоть какое-то действие, пусть отвратительное и унизительное, чем озноб истощенного, обнаженного тела и гнетущий полумрак тесной комнаты.
