Мы привыкли называть имена легендарных основателей Московского Художественного театра как бы «через запятую», говорить о них в связи с театральной деятельностью как о едином явлении. Между тем, это были два разных, во многом не похожих друг на друга человека — спорящих, даже ссорившихся между собой. Правда, актёры воспринимали такие моменты творчески: «… все обожали эти волнительные столкновения наших “полководцев”, так как они очищали атмосферу и выясняли многое, и давали нам огромный материал для работы ума и сердца» (Из воспоминаний О. Л. Книппер-Чеховой). Но «столкновения» эти были не случайны. Это были два характера, две ярких индивидуальности, два «полюса» в искусстве и жизни.
1. Константин Сергеевич был сыном богатого фабриканта, владельца золото-канительной фабрики, с детских лет оказавшийся в сфере театральных интересов. Когда Алексеевы выбирались всей семьей в театр в сопровождении гувернёров и прислуги, это был выезд в нескольких экипажах. Владимир Иванович, рано потерявший отца, жил в бедности, в его распоряжении не было даже своей комнаты, лишь угол с подоконником. Он сделался театралом, сопровождая на спектакли свою мать, чтобы её, молодую ещё и красивую женщину, не донимали нескромными предложениями.
2. Станиславский учился плохо, не любил точные науки, но и в гуманитарных не блистал. До конца жизни мог писать «мущина» вместо «мужчина», был рассеян и невнимателен. Он был в состоянии собраться и фанатично заниматься самообразованием лишь тогда, когда тема его увлекала. Немирович-Данченко был первым учеником, преуспел в гимназии настолько, что подрабатывал репетитором уже во время учёбы. Его бумаги, написанные идеально каллиграфическим почерком, можно было сразу отдавать в набор, минуя услуги машинисток.
3. Немирович-Данченко — автор 11 пьес, которые были необычайно популярны, и ставились одна за одной на императорских сценах Петербурга и Москвы. Самые знаменитые актёры того времени выбирали их для бенефисов. За пьесы «Цена жизни» (1896) и «Новое дело» (1889) ему была присуждена грибоедовская премия Общества драматических писателей. От престижной премии Немирович-Данченко отказался в пользу «Чайки» А.П. Чехова, считая, что недостоин победы. Чехов в ту пору репертуарным драматургом не являлся.
4. Придя к соглашению о создании театра, опубликовав его программу, Станиславский и Немирович-Данченко обратились в Московскую городскую думу в надежде, что власти и самоуправление окажут материальную помощь их делу. Однако к их «наивным устремлениям» остались холодны, и поддержки не последовало. Пришлось объезжать влиятельных людей. Но благотворительность — дело ненадёжное. В начале третьего по счёту сезона Савва Тимофеевич Морозов сделался для Художественного театра не просто меценатом и другом, а занял должность «директор хозяйственной части». Станиславский отнёсся к этому восторженно, Немирович – с угрюмым недоверием, которое впоследствии перешло в открытую вражду.
5. «Я не могу жить в морозы. Я хожу с застывшими мозгами, с заледенелой энергией, без фантазии, без любви к существованию. Мне не хочется ни думать, ни писать, ни распоряжаться. И в такое время дела нарастает с каждым днем, потому что я смотрю на громаду работы с тупым унынием бездельника…» — жаловался Станиславский Чехову.
Немирович-Данченко был дисциплинированным, точным и работоспособным, вне зависимости от обстоятельств.
6. Порой Станиславский приводил в отчаяние Немировича-Данченко своей спонтанностью, необязательностью и быстрой переменой решений. Например, оба были приглашены на торжественное мероприятие. Немирович сбился с ног, хлопоча о подарке, а Станиславский в последний момент передумал и отказался ехать. Бывало, сделают эпизод, утвердят — а на следующей репетиции всё отменяется. Однажды Немирович-Данченко нарочно поймал Станиславского на этом, но тот возразил: «Мало ли какой чепухи я написал в своей мизансцене!»
7. В поисках нужного настроения и правдоподобия, Станиславский стремился черпать непосредственные впечатления из жизни. Перед постановкой пьесы «На дне» лично посещал ночлежку, а для спектакля «Власть тьмы» по его указанию была изготовлена бутафорская грязь, вылепленная из бумажной массы с клеем — фрагмент разъезженной дорожной колеи с лужей мутной воды. На репетициях присутствовала деревенская баба в качестве консультанта по «крестьянской жизни». Наконец, была живая лошадь, которой бросали сена, чтобы она дышала и жевала в ночной сцене. От идеи с грязью, правда, в процессе репетиций отказались, но Немирович-Данченко, не одобрявший «натурализма», всё равно демонстративно записал: «Всю постановку “Власти тьмы” я был болен!»
8. Однажды, размышляя о Станиславском, Немирович-Данченко исписал целую страницу на тему «Станиславский — Алексеев». Противопоставлением сценического псевдонима родовой фамилии он подчеркивал суть противоречия, и находил в Станиславском сочетание четырех натур: «Артист — Купец — Ребенок — Мудрец». То есть, купеческое происхождение Станиславского никогда не забывалось даже его соратником. Что уж говорить о рецензентах! «Московской первой гильдии комментатор Шекспира», «Мельпомены труп хоронит наш московский толстосум», «Затея купца-самодура»… — таковы были заголовки. Станиславский спокойно, и даже с юмором относился к таким вещам. Немировичу же отвечал: «Пусть будет так, как Вы пишете. Во всем виноват я: мои самодурство, капризы, своеволие и остаток дилетантства».
9. На гастролях в Австрии во время европейского тура Художественный театр столкнулся с жесткими требованиями к пожарной безопасности: надо было смазать декорации специальным составом. При этом оформление «Царя Федора» испортили. Когда угроза нависла над декорациями «Дяди Вани», Немирович-Данченко взбунтовался, объявил о прекращении гастролей и пожаловался на полицию градоначальнику. Нашли выход, смазав только кусочек оформления и предъявив его полиции.
10. Премьера чеховского «Вишневого сада» состоялась 17 января 1904 года. В этой редакции спектакль существовал в репертуаре Художественного театра по 5 апреля 1950 года, когда был сыгран в последний — 1209-й раз. Ни Станиславского, ни Немировича-Данченко уже не было в живых.