Хоть и обидно было сравнение с собакой, но я была рада такому предположению, шрамов на лице не хотела
Ранее: Новый год и таланты.
Весной нас всех на медосмотр отправили в городскую Поликлинику, там же и стационар. Девочки второй день ходят, а я не хочу, избегаю, как только могу. Но что там уже и какие дисциплинарные меры были уже не помню особенно, но и мне пришлось идти.
Как сейчас помню, деревья только-только стали распускать свои клейкие листочки, еще всё прозрачно, вплоть до воздуха, всё такое новое и по-новому остро воспринимается, каждая травинка под забором к солнышку тянется, и ты ей радуешься, как живому существу.
Вот такая я вся сама, как та травка, с чувствами, натянутыми до предела, опьяненная воздухом, весной, внутренним восторгом пришла в Поликлинику. О врачах и медосмотре не думая вообще. Пришла и всё. Вместо того, чтобы идти в кабинеты, я села на лавку во дворе стационара, сижу и осматриваюсь вокруг. Радуюсь весне, солнышку, деревьям, травке у лавки, но, вдруг, всё стало уплывать.
Земля качнулась, я резко встала и ничего не увидела перед собой, зрение пропало, сделала несколько шагов вперёд и шаг в сторону, уткнулась во что-то грудью, лицом. Напрягаю зрение, как только могу и передо мной часть электрического столба, его маленькая часть, обернутая толстой проволокой, один конец которой торчит прямо перед моим глазом. Всё остальное в сером тумане.
Чувствую, что падаю и только одна мысль у меня еще живет: - «Проволока, глаз.» и всё. Ничего. Когда открываю глаза надо мной медработники, я на земле на носилках, первой мыслью было: - «Я вижу!», потом уже: - «Почему я на земле, почему мне не дают вставать и что со мной случилось?». Я действительно порываюсь встать, но меня прижимают к носилкам, двое медработников несут носилки вглубь помещения, один надо мной и держит меня, чтобы я не встала. А я всё порываюсь встать.
Прибежала еще одна медсестра и стала салфеткой тянутся к моему лицу, я дернулась в сторону. Они что-то говорят мне, а я не слышу. Потом, как сквозь вату, медсестра говорит, что сотрет кровь с лица. Даёт мне зеркальце в руки, а у меня рана, видимо от той проволоки, от самой глазницы по носу, щеке и до верхней губы. Жуть какая-то. Если бы я не дернулась в последний момент, то действительно могла бы остаться без глаза. Там миллиметры до глаза были. Но обошлось.
Врачи меня прослушали, мне, естественно ничего не сказали, вынесли своё заключение и передали в детдом, а меня посадили на усиленное питание. Это было смешно, но интересно. Я, кроме четырехразового питания, получала еще и дополнительное. Выдавали мне колбасу, мёд, халву, масло сливочное, творожки, сыр. Я делилась этим не только с сестренкой, но и с другими девочками. До братиков просто не доходило. Ибо все дети и разбиралось тут же.
Не знаю почему врачи посчитали меня недокормленной, хотя, думаю, что гемоглобин был у меня очень высокий, потому, как на вечерних танцах перед нашими спальными корпусами, директор несколько раз ловил меня и просил вытереть губы и не краситься рано. Я смеялась и говорила, что я вообще не крашусь, он хватал меня в охапку, доставал свой чистый носовой платок и пытался оттереть мои губы. На платке ничего не оставалось, зато мои губы пылали еще ярче.
Я, насмотревшись на мать и нанюхавшись её парфюмерии еще дома, вообще питала отвращение к этим атрибутам искусственной красоты, а девочки при малейшем случае покупали себе пудру, крем, духи, карандашики. Хотели быть красивыми, но складывали их почему-то в моей тумбочке за что я была наказана не раз, но их не выдавала. Думаю, что и те, кто изымал эту парфюмерию тоже знали, что это не моё, просто был повод мелко отомстить за мой характер.
Дядя Миша – наш моторист приехал с огородов по делам в контору и увидев меня, воскликнул: - «Как же так тебя угораздило, то?», а потом, посмотрев лицо поближе, сказал, что на мне как на собаке заживет и шрамов не останется. Хоть и обидно было сравнение с собакой, но я была рада такому предположению, шрамов на лице не хотела.
Ближе к лету у меня на голени спереди стал расти чирей, вроде незаметно, но нога стала увеличиваться в размерах, по ночам не спала, нарыв дергал и болел, иногда плакала от боли, не давая спать девочкам. В меня и подушки кидали и сами выли от бессилия. Девчонки тоже ходили не выспавшиеся и злые. А я уже и ходить не могла.
Медсестра приходила и говорила, надо, чтобы чирей созрел, но куда уж ему созревать, вся нога у меня как у слона, ровная от стопы до паха. На стопу наплывает три яруса кожи. По надобности ногу волоку и всё только стоя делаю или лёжа.
Наш одногруппник несколько дней слушал, как я плачу, а девчонки меня ругают, решил задобрить их и спросил у меня спеть ли мне песню. Я еще не знала, что ответить, а девчонки все стали просить, чтобы он спел. Это был Лёша Гербст. Отношения у нас с ним были ровные, как со всеми другими и никакой симпатии личной ни у него ко мне, ни у меня к нему не было. Просто он решил немного снизить градус недовольства у девочек по отношению ко мне.
Леша спел самую его любимую песню «Бухенвальдский набат». Все девочки были в восторге, я, конечно, тоже была благодарна ему, ведь он пел для меня. Только вот Толику Алимову не понравилось это, и он через какую-то девочку, передал Лёше корочку хлеба. Но это было ожидаемо. Я всё еще смеялась при виде Толика, а тут он зайти даже не мог к нам.
В один день, возвращалась с уличного туалета, а другого у нас и не было, и меня издалека увидел дядя Миша водитель. Я еще не доковыляла до спального корпуса, а он уже был возле меня и посмотрев, как я мучаюсь, предложил отвезти меня в больницу. Я сначала упиралась, но он уговорил. Сам отнёс меня в машину, посадил и привёз в Поликлинику.
Меня осмотрели и сказали, что будут резать. Я испугалась, что мне ногу отрежут и пока медсестра и врач куда-то отошли, я через окно, которое сидело низко от пола и было открыто в связи с жарой, уковыляла сначала к глинобитному дувалу, который не сильно возвышался над землей, смогла сесть на него и перекинуться за территорию больницы.
Там села у проезжей части и стала ждать дядю Мишу, думая, что он поймет, что я не могла уйти далеко. Так и случилось. Когда он меня нашел, то очень ругал, а я попросила отвезти меня на огороды, где я сама вылечусь и никому мешать не буду. Сначала он не хотел этого делать, но я смогла уговорить его. По дороге он заехал в аптеку, купил там бинтов и мазь Вишневского с поллитровую банку, сказал, что пригодится, хлеба и немного продуктов.
На огородах жил дядя Миша моторист, водитель сдал меня ему и сказал, что через два дня приедет с продуктами и посмотрит, что здесь со мной. Мне повезло, что дядя Миша моторист был тоже любителем книг и у него оказался их небольшой запас.
Утром я ела еду, что приготовит нам дядя Миша и уходила на реку. Там расстелив на берегу курпачу, ложилась так, что тело оставалось на берегу, а больная нога в воде, когда и две в воде держала. В обед дядя Миша приносил мне еду прямо на берег, там ела, помыв посуду отдавала дяде Мише. Вечером ковыляла до кибитки, и, вытерев ногу насухо, всю смазывала мазью Вишневского и забинтовывала, утром оттирала её от мази, и снова целый день в воде.
Через три дня моя нога стала принимать нормальные очертания, а ядро чирья вскрылось само и оттуда вышел стержень полуторосантиметровой ширины и трех-четырех сантиметров в длину. Дядя Миша радовался вместе со мной и, когда уже во второй раз приехал с продуктами дядя Миша водитель, то этот ему с радостью говорил, что на мне всё как на собаке.
Надо было еще несколько дней, чтобы нога зажила окончательно, и дядя Миша обещал приехать за мной через три дня. Теперь завтраки, обеды и ужины готовила я, а дядя Миша работал на огороде. Я пыталась тоже выйти на огород, но дядя Миша сказал, что эти три дня моё дело стряпня и нога. Остальное он всё сам.
А через три дня приехал сборный летучий отряд, и я там осталась за повара.
Далее: Огородные страсти.
К сведению: Это одно из моих воспоминаний на моем канале "Азиатка" , начиная со статьи "История знакомства моих родителей". За ними следуют продолжения о моей жизни и жизни моей семьи. Не обещаю, что понравится, но писала о том, что было на самом деле.