Картина нашего земляка приняла участие в Парижском салоне
Эта выставка должна была состояться в середине февраля, однако, по понятным причинам, была отменена. Тем не менее организаторы считают, что Салон «Искусство в столице» под эгидой президента Эммануэля Макрона и министерства культуры Франции все-таки состоялся. Полотна участников были представлены в виртуальном каталоге на сайте www.artistes-francais.com/salon2021.
В него вошла и картина нашего земляка Роберта (Талгата) Габитова «Химеры Нотр-Дам де Пари», что, пожалуй, неудивительно. Несмотря на оглушительное обилие тем, сюжетов, стилей и жанров, зачастую рождающихся в творческой среде от желания эпатировать, Роберт таки нашел свою нишу. Его полотна хочется разгадывать, следуя взглядом за прихотливыми линиями образов, сплетающихся в замысловатые фигуры.
По тропе Хо-Ши-Мина
— Роберт, вы родились под Казанью. А как попали в Башкирию?
— В Башкирию, в Октябрьский, переехали родители — у них там была родня, друзья. Отец нашел хорошую работу, позднее пасеку завели.
Моими закадычными друзьями были мотогонщики, среди них чемпионы всесоюзного уровня, между прочим, борцы, я и сам борьбой немного занимался.
А поступать отправился в Уфу, в авиационный институт. Но до учебы дело не дошло: меня всегда тянуло на приключения. Я, как и положено, отправился в армию. Призвали меня в пограничные войска, в Закарпатье.
А затем поступил в Академию имени Можайского. Учился с душой, но тоже не без приключений — сбегал в самоволку по «тропе Хо-Ши-Мина»: из окна на соседний дом перепрыгивал. Вообще-то, дисциплиной нас не мучали: только дежурный на этаже стоял со штык-ножом и помощником, да форма была красивая. Стипендия была по тем временам на старших курсах как зарплата — 95 рублей. Но и считались мы уже не студентами, а слушателями. И преподаватели были соответствующие — 15 — 20 генералов, больше 500 кандидатов наук, около 90 докторов наук. Тогда там защищались все космонавты.
— А вы именно туда, где дисциплина, точные науки, почему пошли?
— Одноклассники мои в Ленинграде учились. И была мечта: программа Можайки — с космическим уклоном, а вдруг в космонавты попаду? Я летать хотел, а космонавтов как раз из летчиков и набирали. На втором-третьем курсе я уже и в Звездный городок ездил, познакомился там с Леной Гагариной, Леной Шаталовой, в гостях у Валентины Терешковой бывал. Правда, не просто так ездил — возил туда чеканки моего друга и учителя Игоря Майорова.
— Говорят, он был гениальным и недооцененным художником с трагической судьбой. Вы как с ним познакомились?
— Я в Можайку-то дважды поступал, один раз до армии, второй — после. База для ее абитуриентов в Красном Селе располагалась. Среди них, к слову, был офицер, родной брат Михаила Горбачева — Саша, рослый, с густыми черными, зачесанными назад волосами. В первый раз, когда нас в Красное Село привезли, моросил дождик, я увидел завод «Красное знамя», дома приземистые, и оторопь взяла: «И это Ленинград? Какой жуткий город!»
Жили мы практически на военном положении, по выходным нас отпускали гулять. В один из первых выходных я сел на электричку, вышел в городе и добрался до Гостиного двора. Иду по переходу — женщина стоит, чеканки продает: коленопреклоненную Жанну д‘Арк и Ассоль. Я купил себе «Мефистофеля». Эти чеканки мне настоящими шедеврами показались. Я, конечно, много читал, но, в общем, культурно-то подкован не был. Мне очень Жанна д’Арк понравилась, я и спросил: «А нет еще такой?» — «Это надо у моего мужа узнать». Так я познакомился с Володей Артемьевым, другом Игоря Майорова.
Они оба сидели в тюрьме, в поселке Металлострой: Игорь взял на себя вину брата, пририсовавшего вождю революции усы. Вот там чеканке они и научились. Мы отправились к Володе домой — в настоящий кавардак: металл, картины, все вперемешку… Тут народ подтянулся — ленинградская богема. Уехал я оттуда только утром. Меня уже зацепило, стало тянуть в эту компанию. Во второй раз встречали как родного.
Так что на третий экзамен, физику, я еле успел, рассовал шпаргалки, и вот с ними-то меня преподаватель и застукал, да еще учебник вовремя так из парты вывалился. Это была автоматическая двойка. Я подался обратно к Володе, ночевал там. В один из дней в нашей компании, сидевшей на мели в то время, и появился Игорь Майоров: копна золотистых волос, глаза синие и в руках две сетки. Друзья в шутку называли его Великим майором. Потусовался с нами дня два и испарился. Игорь был очень позитивным, располагающим к себе человеком и гениальным художником, которого пестовала племянница Блока Марина Тиме-Блок. Первое время после тюрьмы он чеканкой на жизнь зарабатывал. В 1977 году ему заказали панно «Крейсер «Аврора» — 24 квадратных метра для ВДНХ. Тот, кто подрядился на заказ, получил 22 тысячи, сразу купил две «Волги» — себе и сыну. Игорю же достались из них полторы тысячи. Он только рукой махнул, был доволен тем, что есть.
Непонятый и недооцененный
— Так Майоров и стал вашим учителем?
— Учась в Можайке уже после армии, я стал ходить в мастерскую Игоря, смотрел, как он работает, покупал его чеканки. Его, конечно, недооценивали ни в семье, ни в среде художников. Сотни его картин и чеканок были вывезены за рубеж и ушли с аукционов в частные руки. Приняли только после смерти, мама приходила на выставки, плакала. Отпущено ему было 44 года.
Без Игоря я не состоялся бы как художник, хотя тянулся к этому с детства: разрисовывал учебники, дневники, на откидных партах вырезал профили Пушкина. Эта тяга была необъяснима, на каком-то подсознательном уровне, сродни сильному чувству влюбленности. Я и учился поэтому так себе: экзамены сдавал по четыре раза. У меня уникальный диплом: средний балл — 3, 33. А по окончании Можайки прослужил я недолго и ушел под крыло Игоря.
Он был не только гениальным художником, но и очень порядочным человеком. Как-то в ресторане мы увидели, как здоровый верзила пристает к девушке. Нас трое, у него компания человек десять. Но Игорь вскочил: «Отпусти девушку!» И такое, видимо, бешенство у него в глазах было, что верзила струсил. Такие наглецы всегда отступают, если чувствуют, что противник не боится. А мы потом через черный ход пробирались: нас предупредили официанты, что компания нас поджидает.
Cудьба у него, конечно, была трагической: еще когда я служил после Можайки, Игоря опять посадили в тюрьму — он снимал квартиру у пожилой женщины и защищал ее от пьяного жильца, после одной из драк тот скончался. Друзья стали хлопотать, я ездил к Терешковой, просил заступиться, и срок был заменен на условный.
Вот у Игоря я и учился — то были мои университеты.
От Чапаева к Сююмбике
— Если по-простому, как бы вы объяснили стиль своего рисования, который называют медитативно-астральным?
— Я, конечно, его не сразу нашел, а название тоже Игорь придумал. Он говорил, что мои рисунки воспринимает как ребусы. Сложно сказать, как такой стиль родился, но ощущение, будто моей рукой водит кто-то сверху. Я зачастую не знаю, что у меня получится в результате.
Начал-то я, конечно, с реализма — класса до третьего рисовал по клеточкам. А до школы, помню, как-то я старательно рисовал лошадку. По моим понятиям, получилось красиво: я долго бумагу мусолил. Потом с гордостью показал отцу, которого очень любил и побаивался. Отец посмотрел и сказал: «Сынок, разве это лошадь?» Взял карандаш и одним движением такую красоту нарисовал. Я с горя чуть не бросил это занятие: все же как мы нуждаемся в похвале! Отец упрекал за то, что должность офицера на художество променял. Зауважал только после того, как увидел меня рядом с Шаймиевым. Я тогда подарил картину «Казанская царица Сююмбике» к 1000-летию города.
— В ваших работах довольно много мистики. Вы сами во что верите?
— Я в какой-то мере увлекался дзен-буддизмом, мантрами. Некоторые из них существуют более двух тысячелетий. Думаю, как любая молитва, это гимнастика для ума — ее надо выучить, а через регулярное истовое повторение общаешься с богом, попадаешь в унисон с вибрациями Вселенной, становясь ее частью. Медитировал, но занятие это небезопасное. Однажды выходил из состояния медитации с сильной сердечной болью, думал, умру. А вокруг будто мир с грохотом рушился.
Татарско-индийские гены
— Ваши полотна — в коллекциях самых известных людей мира. С кем-то дружите, поддерживаете отношения?
— Сейчас я больше для души рисую, тусовок стараюсь избегать, суета это все. Вот с кем я дружил, так это с Анатолием Ромашиным. Я очень уважал его за то, как гениально он сыграл Николая II. И получил за это кучу нареканий: мол, не должен последний император-кровопийца быть таким обаятельным и харизматичным. Я с ним встретился в 1986 году. Иду и смотрю: у Тучкова моста съемки. И Ромашин стоит. А у меня в сумке две книги лежали — «Казаки» с иллюстрациями Лансере и дореволюционное издание «Гениальность и помешательство» Ломброзо. Подошел я к Ромашину, объяснился, что большой его поклонник. И даже не знаю, что бы ему подарить от чистого сердца. А он Ломброзо увидел и загорелся: «Дайте мне ее хотя бы почитать». Я и отдал. Прошел, однако, год, два, три. Я поставил на книге крест, потому что Ромашина встретить больше не надеялся. Как-то в Москве познакомился с известной галеристкой Любовью Берсеневой и, будучи у нее в гостях, увидел Ромашина по телевизору. Рассказал ей историю с Ломброзо. А она мне: «Так он мой сосед, этажом выше живет». И привела его. Он сразу меня узнал, извиняться стал: книгу у него Элем Климов в свою очередь почитать взял. И с концом. С тех пор мы и стали дружить.
— Ваши картины отличаются богатой цветовой гаммой. Как вы подбираете цвета?
— Татарско-индийские гены сказываются. Многие цвета на полотнах русских художников не увидишь, они для них несовместимы с сюжетом или выглядят вызывающе. «У тебя в типажах присутствует какой-то индийский наив», — говорил Майоров. Он хорошо знал Индию. Когда ему было 10 лет, его рисунок получил первую премию на международном фестивале молодежи в Индии.
Индию и я любил, с детства смотрел все индийские фильмы. У нас в Октябрьском был летний кинотеатр, так мы с ребятами устроили подкоп и смотрели «Бродягу», например, по пять-шесть раз. Сначала я смотрел фильмы как ребенок, а став старше, начал подмечать детали — какая там природа, обстановка, костюмы. Позднее я увлекся нумерологией. И вычислил, что корни мои — из Индии, а в прошлой жизни я был рамакришной — бродягой.
Любовь и химеры
— Вы давно живете в Петербурге. Есть такое выражение: «Петербуржец не тот, кто здесь родился, петербуржец тот, кто здесь родился заново». Вы сами кем себя считаете?
— Это правда, художником-то я почувствовал себя именно здесь. И есть еще один факт. Мой дедушка, мамин отец, святой для нас человек с большой доброй душой. Бессребреник, снимал с себя последнее и отдавал нуждающемуся. И был у него провидческий дар. Когда он уходил на войну, то знал, что уже не вернется, а перед уходом сказал жене, кем станет каждый из сыновей. Он погиб в Колпино, защищая Ленинград в 1942 году.
А один из прадедов — татарин по национальности — стал полковником царской армии, отучившись в Петербурге. Это было редчайшим исключением. Он был очень обеспеченным человеком, ездил на тройке, имел четыре официальные жены: самой младшей было 17 лет, ему — за 60. Я ее еще застал, будучи совсем маленьким. Когда началась революция, он собрал все золото, все добро — целый караван из 15 — 20 повозок — и двинулся в сторону Турции. Но не доехал. Мы так и не знаем, от чьих рук он погиб — белых ли, красных ли. Я помню, еще до школы мы с мамой ходили гулять, она идет и показывает: «Вот, сынок, здесь наши земли были, а здесь конюшни стояли».
— Участие в столь престижном салоне — не первый случай, когда вас признали в Париже?
— В 1992 году я получил серебряную медаль на французской выставке. Золото досталось Эрнсту Неизвестному. Большой дворец, в котором проходят салоны, выставки гениев — от Энгра до Шагала — был возведен для Всемирной выставки 1900 года. На его фронтоне написано: «Здание, посвященное Республикой славе французского искусства». Это самая престижная площадка для современных художников. Ежегодно около 10 российских художников становятся участниками салона. Моя работа «Химеры Нотр-Дам де Пари» получила высокую оценку всех членов жюри — 22 человека проголосовали единогласно, это здорово.
Мои химеры на картинах несколько отличаются от парижских оригиналов. Они намного светлее, добрее, радостнее. Храм Нотр-Дам де Пари — самая великая святыня Франции, где хранятся терновый венец Иисуса Христа и много других реликвий. И все это 700 лет охраняют более полусотни химер и гаргулий. На мой взгляд, они излучают любовь, свет и веру. Ведь храм выжил после страшного пожара, уцелели святыни.
Наша справка
Более двух тысяч произведений Роберта Габитова хранятся в личных коллекциях всемирно известных людей — академика Дмитрия Лихачева, Майи Плисецкой, Мстислава Ростроповича, Булата Окуджавы, Евгения Евтушенко, Беллы Ахмадулиной, Евгения Примакова, в семье Гагариных, Валентины Терешковой, Михаила Горбачева, Муртазы Рахимова, Талгата Таджуддина, Минтимера Шаймиева, королевы Великобритании Елизаветы II, короля Малайзии, кутюрье Пьера Кардена, актрисы Джейн Фонды, скрипачки Ванессы Мей и многих других.
Полотна Габитова отличает богатейшая цветовая гамма.
Автор: Елена ВАСИЛЬЕВА
- Интересно ваше мнение. Напишите комментарий
- Друзья, оцените если вам полезна наша статья 👍
- Подпишитесь - Дзен покажет вам новые публикации