Астрахань только-только разомкнула сонные, немного влажные от тумана глаза. Она ёжится: ночной холод только начинает отступать, чтобы сжаться в пружину и сделать резкий скачок до привычной температуры 25 градусов. Правда, жарко, как летом, не будет: ты только-только начнёшь радоваться солнышку, как прямо в распахнутое пальто юркнет октябрьский ветер и неприятно укусит в область шеи.
Её Голос напоминает тихий хруст веток: у нас сухо почти в любое время года, хоть Астрахань и живёт в дельте Волги. Бесснежные зимы, осень почти без дождей, весна почти без грязи, лето почти без воды. Сухо и тихо. Астрахань ещё не доросла до размера мегаполиса, ей ещё только предстоит стать каменным муравейником.
А пока у нас есть парки, скверы и аллеи, где по утрам ещё можно слышать Голос белокаменного южного города.
Если хочешь увидеть настоящую южную красавицу, у тебя есть два пути: заглянуть на Большие Исады или на студенческую Савушкину и Татищеву. Туда и отправимся.
Астрахань шепчет на сотнях диалектов. Десятки говоров и акцентов смешиваются в причудливый южный язык, который поймут лишь те, кто родился и вырос в этой низине. Астрахань рассказывает мне истории — грустные и весёлые, спокойно-осенние и пахнущие прелой листвой и пылью.
Мы с ней гуляем рука об руку по парку АГУ.
Высокая и сухая, женщина, на вид которой около 35 лет, кутается в пёстрый платок и шепчет, указывая пальцем на стайку студентов, спешащих на очередные скучные пары. Она шелестит, хрипло смеётся и отпивает из пластикового стакана калмыцкий чай, чтобы прочистить горло и немного согреться. Она любит приезжих студентов. Она любит людей из сёл. Любит всё то, что делает её такой разной, неоднородной и уникальной.
Мы едем в маршрутке до Больших Исад.
Рынок просыпается раньше Астрахани: ушлые продавщицы пережаренных пирожков стремятся занять свои места на мосту. Астрахань смеётся их находчивости: на мостовых трубах приварили своеобразные шипы, чтобы продавцы не сидели вдоль пешеходного пути — и бабушки с дедушками притащили картон и подушки, и всё так же сидят и расхваливают свои овощи, фрукты, соленья и сомнительную выпечку.
На базаре не протолкнуться. Астрахань с замиранием сердца слушает, как мулла зовёт мусульман на утреннюю молитву. Кто-то толкает её плечом, второй прохожий выпускает в лицо сигаретный дым. Астрахань недовольно кутается и идёт дальше. Большие толпы ей всё ещё не по душе.
Я увожу её на Петровскую набережную.
Здесь малолюдно. Я замечаю в глазах Астрахани тоску: на набережной нет деревьев — сплошная новая плитка, скульптуры и лавочки. Здесь хорошо людям — но город будто чувствует себя голым. Сухая женщина смотрит на сонную Волгу, на городской Остров вдали и вздыхает. О чём-то своём. Мою щёку грубо целует ветер.
Астрахань ходит медленно, по-осеннему сонно. Подставляет лицо остаткам южного солнца, надеясь переждать холода и снова ступать летней походкой, подкручивая солнце до привычных 40+ по Цельсию. Я не разделяю её любви к жаре — и купаюсь в родном бархатном октябре, надеясь каждый раз сохранить в памяти эту пору.
Вечером Астрахань ляжет спать.
Она недовольно ворчит на зябкую ночь, на праздных посетителей разросшейся сетки баров — и хоть они стирают морщины с её лица, Астрахань чувствует себя на свой возраст.
Ночью ей снятся лотосы. Снится площадь Ленина с привычными соснами, которые вырубили при реконструкции. Снятся живые лебеди на Лебедином озере, которых перестали привозить с зимовки. Снятся сладкие помидоры с Татар-базара. Снится Волга, полная серебряных осётров и белуг — где они теперь?
Астрахань редко плачет по ночам. Больше вздыхает — и тогда в окна стучатся пыльные ветра.