Я служил в Н-ской бригаде морской пехоты Северного флота, недоброшенной чьей-то нетвёрдой рукой все го на сорок два километра до северо-западного берега континента.
Были самые жаркие недели трёх холодных месяцев, за которыми каторжным строем шли девять очень холод ных. Всё живое торопилось показаться, распуститься, за цвести, поблагоухать и завести потомство.
В речке Туманке на мелководном песчаном разливчике за гаражами плескались все, даже избалованные уроженцы далёкого благодатного юга. Солнце гостило у нас сутки напролёт, и женщины, боязливо скидывая шубы, сразу оставались в одних купальниках. Птицы судорожно вили гнёзда, а человеческие законы были, как всегда, нелогичны и жестоки.
Большое БРАВое начальство совершенно обоснован но решило, что наконец-то пришла пора комплексно, де тально и очень строго проверить условия хранения бое вой техники «НЗ». А потом, сделав серьёзные оргвыводы, принять конкретные оргштатные решения.
Бригадное начальство на общем совещании свирепо приказало приложить все возможные усилия, чтобы его не ударили в грязь лицом, пообещав при этом исчерпывающе полный спектр благ на последующем подведении итогов. Командир, любивший свой вид и тщательно его оберегавший, полнеющий герой-любовник, пообещал с хищной улыбкой киногероя в этот раз отойти от привычного «наказания невиновных и поощрения непри частных». Проверка!
В общем, райские полярные дни обещали пройти мимо нас, сидящих и лежащих на горячей броне и ледяной подмашинной щебёнке. Двухчасовые обеденные перерывы сжались и усохли, а еду водителям и механикам-водите лям приносили с камбуза в котелках. Проверка!
Но природа, даже самая северная, в отличие от человека, щедра на дары. На стоянках «НЗ» сутками гудели паяльные лампы, нагревая десятипорционные бачки, хозяйски украденные с кухни. В бачках тушились на комбижире почти домашние, с прошлогодней картошкой, грибы. У полярного рабочего дня есть один существенный недостаток, напрочь перечёркивающий все его прелести. Работу нельзя закончить, сославшись на темноту. И она, работа, шуршала, как муравейник.
Вся трудовая, интеллектуальная, культурно-застольная и даже интимная жизнь полярного гарнизона пере местилась в парк боевых машин или к нему подвинулась. Проверка!
«Партизаны», взрослые мужики, призванные на пере подготовку из народного хозяйства, то есть предприятий, учреждений и фирм, самоорганизованно, вопреки военным требованиям и поэтому достаточно успешно, исправляли последствия военного раздолбайства нерадивых командиров. На стоянках же серьёзных, вдумчи вых офицеров наводился образцовый лоск с лёгкой долей излишеств. Проверка!
Командиром роты, первым взводом которой я командовал, был недавно освободивший меня от положения ВрИО задушевно опытный технарь Андрей Русаков. Его подход к технике был честным, технически грамотным, а потому хлопотным и трудоёмким.
Менялись деревянные колодки под рессорами, красились самые недоступные для покраски места, обновлялось то, что никогда и никем не обновлялось. Делалось это без собачьего лая и козлиного бляяния: «Душа моя, не занимайся дурью...», «Ну вот, баба с воза – кобыла в курсе дела...», «Тяжело в учении – в бою легче не будет...». Одетый опрятно, но без харак терного для морской пехоты пижонства, Русаков очень напоминал мне того капитана из толстовского рассказа «Набег», который ходил в бой как на трудную «пыльную» работу, требующую подготовки, слаженности и мастерства.
Этот невысокий лысоватый советский капитан с ко роткой щёткой усов и серо-голубыми, ледяными в гне ве глазами стал для меня образцом русского офицера. И другом. То и другое чертовски приятно, но так же хлопотно.
Деревянные столбы ограждения с провисшей колючей проволокой были заменены на круглые металлические, с аккуратными рамами из уголков, затянутых сеткой-рабицей. Размочаленные под гусеницами тягачей брёвна-лежни сменились бетонными пасынками. Побелёнными.
И всё это не по мановению волшебной палочки, а по чёткому плану, усилием рук и ног, строгому, изредка подзатыльному убеждению и нашей товарищеской не возможности подвести командира и друга.
Ротный Русаков служил в своё время в Германии и по тому знал, как ОНО должно быть, и для НЕГО не жалел ни себя, ни нас.
Сделали всё. Заменили, заклеили, покрасили, смазали, замотали, отмыли, идеально выровняли, повесили та блички, расчесали граблями.
Командир бригады поочерёдно с замами и начальни ками служб объезжал территорию парка на УАЗике, под держивая в войсках необходимую степень напряжения. И вот...
Прилетел на «голубом вертолёте» грозный генерал Шередеда. Длинная вереница жоповозок въехала в ворота парка мимо монументально застывшего в от дании воинской чести громадного казацкого прапор щика Плудова, образцово-показательного дежурного по «зоопарку».
Все стоянки техники открыты, окурки потушены в установленных местах, офицеры и прапорщики со бранно нервозные, в кремовых рубашках под п/ш. Бойцы в чистых тельниках, глаженых беретах и наваченных сапогах.
Я в одну шеренгу с техником взвода прапорщиком Юрой Лямзиным. («Мы с Тамарой ходим парой, мы с Тамарой – комиссары!» – ехидно дразнил нас ротный, раз гоняя по штатным местам.) Мы знаем. Уверены. Почти уверены. Мы лучше всех. Ну, может быть, ещё танкисты у майора Кононенко. Нет, вряд ли.
Продолжение в части 2.