Марина была хороша. Её не портила ни сержантская походка, почти чеканившая шаг, ни руки, которым она не позволяла взмахнуть. Даже худоба её была не астенично-голодной, а скорее худобой бронзовой статуэтки. Черная одежда, бордово-шоколадные волосы, уверенное белое лицо без намека на улыбку – всё было хорошо, и всё говорило о том, что помощь Марине не нужна.
В левой руке она несла пакет сока. Мужичонка, шедший по тротуару, одетый в невнятного – то ли черного, то ли синего – цвета куртку, с белесым напылением, - такие повсеместно носят мужчины после пятидесяти пяти, а некоторые и раньше, - оглянулся и попытался оценить на глазок, какого размера бутылка водки могла бы поместиться в маленький Маринин рюкзачок. Иначе зачем ей нести сок? Сегодня она впервые за два года возвращалась после работы в свою квартиру, в которой после смерти родителей жила вместе с братом. В свою панельную двушку, где в комнате побольше раньше жил Володька с семьей, и где ей принадлежала восьмиметровая комнатушка с плохонькой дверью, которая легко закрывалась только летом, тогда как в остальное время ее нужно было захлопывать со всей силы. Комнатушка закрывалась на ключ. Два года Марина жила с женихом, Вадимом. Вадим работал бухгалтером, вел несколько маленьких фирм, Марина занималась логистикой. Жили они неплохо, но виделись редко. Впрочем, Марину это устраивало вполне. После работы она наспех готовила ужин, пила чай и ложилась отдыхать. Вадим в основном работал из дома, отлучался не слишком часто, но его присутствие и днем, и вечером практически ничто не выдавало.
Не книжная семейная идиллия, но чем плох полный штиль? Сумятицу внесла свекровь. Вадим был ее единственным сыном, а умерший муж освободил гигантскую волну заботы. Мама зачастила. Вечно полупустой холодильник заполнили лоточки с салатами и вареной картошкой, пузатая пятилитровая кастрюля с супом воцарилась на нижней полке. Мама охала, обижалась, что суп не убывает, варила новый и как могла обогащала запасы молодых.
Она не лезла в их жизнь, не давала советов, никогда не приходила без звонка и совершенно искренне хотела сделать доброе дело. Но Марину волна за волной захлестывало раздражение. Она с трудом выцеживала «спасибо» сквозь сжатые губы, выкидывала еду гораздо раньше, чем она портилась и всё чаще складывала руки крест накрест. Ее злость кипела внутри, глубоко, как кипит вулканическая лава, которая в положенное время должна вырваться наружу. Это время пришло, и Марина резко открыла дверь комнаты, в которой работал Вадим…