Писательница Мария Ивановна Многоталантова начала писать рассказ о любви.
О том, как он и она со школьной скамьи любили друг друга всю жизнь, но она его не пускала на порог. Всю жизнь не пускала. Обиду имела. Потому что он перед свадьбой ей изменил. Она застукала изменника на горячем. После такого переплёта жених каялся, страдал, звонил избраннице, письма писал. И делал он это целых двадцать… нет, лучше тридцать, лет. Невеста его проклинала, тоже тридцать лет, но при этом продолжала любить и хранить верность.
Мария Ивановна думала, думала, и не знала, а как же завершить трагический рассказ.
В жизни эта пара после измены жениха на самом деле рассталась навсегда и без последствий. Он её забыл, женился на другой, и дело с концом. Ну, а она… Да, она и правда всю жизнь прожила в одиночестве, и лишь ближе к пенсии нашла таки себе мужчину. Но то в жизни. А у нас большая литература.
Тут Мария Ивановна надумала следующий вариант разворота событий.
Итак.
Они расстались из-за его измены перед свадьбой. Всю жизнь продолжают любить друг друга. Но живут порознь в разных городах. Она его не прощает. Спустя двадцать, или, лучше тридцать, лет она узнаёт о его смерти. В предсмертном письме он ей оставляет разъяснение: его измена была инсценировкой, дабы сорвать свадьбу, потому как у него обнаружили неизлечимую болезнь с гарантией обездвиженности, что в дальнейшем, увы, и произошло. Он, как инвалид, не хотел связывать любимую даму по рукам и ногам, вот и прибегнул к спектаклю с изменой.
После прочтения предсмертного письма бывшего жениха, оказавшегося инвалидом, невеста, которая уже к тому времени превратилась в одинокую пенсионерку, рвёт на себе волосы, рыдает, и на этом рассказ заканчивается.
Мария Ивановна так, было, и решила закрутить сюжет. Но потом её вдруг затошнило от инвалидных наворотов.
Итак.
Заново.
Они двадцать, или нет, пусть будет тридцать, лет любят друг друга, страдают, а в конце жизни, сохранив друг другу верность, наконец, встречаются. Заново влюбляются, уже чисто платонически, без развратов. Оформляют брачные отношения. Живут душа в душу как брат и сестра. Умирают в один день от британского штамма мутировавшего коронавируса.
Вот это то, что надо, решила Мария Ивановна.
Она поднялась с дивана, на котором обдумывала сюжет.
Выпила кофе с коньяком.
И написала рассказ.
И пришла от него в восторг.
Особенно ей понравилось про смерть влюблённой пенсионерской пары в один день и час от коронавируса.
Ха. Так им и надо, подумала со злорадством Мария Ивановна о своих героях. Они начали ей надоедать.
Она разослала рассказ по электронной почте в журналы, и затаилась в ожидании славы.
Ответ ей прислали лишь из одной редакции, но тоже с отказом.
Писательница Многоталантова сильно, конечно, расстроилась, и стала вносить в рассказ правку. Сокращать, добавлять, и так далее.
Наконец, рассказ заново ей понравился, и она заново отослала его всё в те же журналы, с пометкой «вторая редакция, внесены изменения, стало намного лучше, прошу первый вариант аннулировать, а это взамен первого».
Ответов вообще не пришло ни от кого. И нигде её рассказ не напечатали.
Мария Ивановна поняла, опять что-то не так. Но что?
Каждый день она открывала опротивевший ей текст и переделывала, улучшала, сокращала, расширяла.
Ей стало казаться, что предыдущие варианты были действительно никчёмными, а этот, новый, самое то.
Эх, думала она, зачем я поспешила, не дала тексту отлежаться, отправила в сыром виде. Но уж теперь вот этот, самый новый, точно возьмут.
Выслала в те же инстанции с пометкой «третья правка, покорно прошу простить, отныне действительно стало замечательно, предыдущие тексты замените, пожалуйста, на свежий».
В ответ ни гу-гу.
Она открывала каждый день сайты журналов, в которые ушла веерная рассылка с её рассказом о любви, но нигде фамилия «Многоталантова» не обозначалась.
Мария Ивановна ждала, ждала, и всё больше ненавидела свой этот рассказ о любви.
Она придумала новый заголовок, имена героям поменяла, дописывала, переписывала, убирала лишние междометия, подправляла стилистику, чистила грамматику.
Но рассказ ей и самой уже решительно не нравился.
Но что, что в нём не так, чего не хватает?
Она выходила на улицу.
Бродила по аллеям в заполненных пенсионерами парках.
Заходила в переполненные пенсионерами магазины.
Смотрела на медицинские маски на подбородках пенсионерских, на то, как поверх масок пенсионеры глазами пересчитывают в скукоженных ладонях мелочь.
Снова шла на улицы.
Снова смотрела на людей, на витрины, потом на голубей, кошек, потом ещё на небо.
И всюду ей мерещились герои её рассказа. Как они всю жизнь страдают. Как становятся пенсионерами. Продолжают любить друг друга, но на расстоянии, а она к тому же ещё и ненавидит его за ту самую измену перед свадьбой, потому и не даёт ему по сей день. И оба всё страдают, страдают…
И Мария Ивановна страдала вместе с ними.
И однажды, когда она глядела на скукоженных под масками пенсионеров в их задрипанных куртках, с их тощими кошёлками, её осенило.
Вот чего не хватает! Ну, конечно! Размышлений! Ё-маё!
И она добавила в рассказ главное: размышления автора.
О! Настоящие, вдохновенные!
Её, наконец, посетило вдохновение!
Мария Ивановна писала о том, что такое любовь, и почему героям от этой любви плохо, и почему им плохо в этом городе, на этих улицах, в этой нищете, и всё не так в нашем государстве, цены так и прут, так и прут.
В магазины заходить страшно. И масло пальмовое в кондитерке и иже с ней зашкаливает, и молочка, тьфу, пакость, ненатуральная. И тарифы на ЖКХ летят и летят куда-то, в отличие от ракет. И пенсии маленькие, а того и гляди, вообще отменят, уже и разговоры в прессе поднимают. Зондируют, значит, прощупывают настроения общественные. И в стране всё что-то не то, не то. В мире тоже не то, не то. Намордники на людях, электронные браслеты, удалёнка. А совсем скоро электронное рабство. А в глубинке, значит, и вообще кошмар, дровами топят. В соцсетях показывают отечественные просторы, где народ без интернета, а где без дорог, а где без воды, а где без центрального отопления, и даже с нужниками выгребными во дворах, и без газа. Это где — в державе, где газа-то завались.
Вот куда катимся уже не один десяток лет, куда? И какую можно вообще любовь крутить, когда нужник во дворе, мыться надо из тазика, а на физиономию цеплять намордник? Разве до любви в таких условиях?
А почему? Да потому что разорваны скрепы, попрано, затоптано, докатился народ, докатился…
Мировой войной, говорят, пахнет, вот оно, вот куда катится всё.
А вы говорите любовь. Да какая там любовь. Провались она пропадом, любовь.
Прокисшая она, эта ваша любовь.
И эти, двое, да придурки они, придурки, разве это любовь.
Тридцать, нет, лучше сорок, да, сорок лет она ему не давала!
А он, дундук, продолжал любить её, стерву, жил в полном одиночестве, терпел, будто он евнух! Разучились у нас любить. Нет её, любви. Нетути!
Идиоты, только идиоты в неё и верят, как эти, что пятьдесят лет ждали друг друга, чтобы потом перед смертью признаться в верности до гроба и залечь вдвоём в один гроб.
Каюк всем.
А вы говорите…
Да провались она, любовь ваша.
Вздохнув, писательница Многоталантова поставила точку.
С глубокой печалью посмотрела на файл.
Загрузила в электронный конверт.
И отправила по уже сохранившимся в компьютерной памяти адресам.
С припиской, что просит великодушно простить, но внесена существенная правка, а потому просьба все предыдущие варианты аннулировать.