Когда в 1999 году балет Большого выступал в лондонском Колизеуме, я впервые увидела 25-летнего Колю на сцене и сразу пожалела, что моя беспокойная переводческая жизнь, неожиданно забившая ключом в 90-е годы, временно отлучила меня от дорогого мне балета и от шанса увидеть совсем юного Цискаридзе еще в 1993 году.
Тогда, 8 января 1993-го, я только что вернулась из командировки, купила цветы и, не заезжая домой, помчалась в Альберт-холл, чтобы поздравить с днем рождения Галину Сергеевну Уланову. В гигантском зале, не имеющем сцены, была воспроизведена в увеличенном размере Царская ложа Большого театра, ставшая частью сценической площадки. Первое, что я увидела, войдя в слабо освещенный зал, — именно эту ложу во всем ее пурпурно-золотом великолепии.
На сцене в этот день шла подготовка к прогону «Ромео и Джульетты». Галину Сергеевну я нашла в амфитеатре. «Откуда это вы, с чемоданом?» — спросила она. «Из Алматы». — «Из моей Алматы?» — ахнула Уланова. «Да, — ответила я, — и вчера вечером видела там в Музее театра ваш костюм Жизели». Мы поговорили недолго, а когда я стала прощаться, Галина Сергеевна спросила: «Вы разве не останетесь на прогон? У нас много молодых исполнителей». Но я объяснила ей, что неделю не была дома. В это время появился Юрий Николаевич Григорович, вызвал всех участников спектакля и, пригласив на сцену Галину Сергеевну, начал поздравительную речь с воспоминаний о ее Джульетте. Крошечной камерой я быстро сделала несколько снимков выстроившейся на сцене труппы и поспешила домой...
А несколько лет спустя Коля Цискаридзе, с которым к тому времени мы уже стали добрыми знакомыми, рассматривал у меня дома бесчисленные балетные альбомы и вдруг воскликнул: «Смотрите, это я у вас на фото здесь стою, в мой первый приезд в Лондон! Вот я — Меркуцио!»
До сих пор с невероятным сожалением думаю о том, что могла посмотреть этого Меркуцио тогда же, но мне довелось увидеть Колю на шесть лет позже, в Колизеуме, причем в первый раз — на репетиции, которую я наблюдала из зала.
Репетиция еще не началась, несколько артистов вышли попробовать сцену, и мне бросился в глаза один из них — высокий, с копной черных волос. Я определила, что это должен быть тот самый Цискаридзе, слухи о котором до меня долетели. Неожиданно этот рослый танцовщик начал приближаться к рампе, сгибаясь в почтительнейшем поклоне и со взглядом, выражавшим просто щенячью преданность. Честно признаться, подобный пиетет я наблюдала раньше только в постановках классических пьес, и тут он, конечно, произвел на меня впечатление. Я обернулась, чтобы увидеть того, кто заслужил у молодого танцовщика такое уважение, — по проходу в партере неторопливо шествовал Николай Борисович Фадеечев.
Танцующий Цискаридзе понравился мне очень. Во всех трех спектаклях, которые я посмотрела, роли казались созданными для него. В «Жизели» он был искренним и несколько робким Альбертом. В «Паганини» — эксцентричным, одержимым, преследуемым демонами и агонизирующим музыкантом, безошибочно музыкантом, настолько кантиленно-певучим было его тело. И наконец, неотразимым Королем в васильевском «Лебедином озере». В концерте он еще исполнял «Нарцисса» Голейзовского и отличался от первого, великого исполнителя этого номера: в нем не было ничего от фавна, с самого начала он был гибким и изящным сыном наяды. Покорили его музыкальность и потрясающие физические данные. Я восхищаюсь танцовщиками, сумевшими на пути к высотам преодолеть физические изъяны, но должна покаяться, что питаю слабость к исключительным «дарам природы». А Коля этой огромной ценностью не обделен.
По завершении последнего, выездного концерта в Йоркшире все солисты должны были возвращаться в Москву, а Цискаридзе предстояло лететь в Любляну, чтобы танцевать в «Спящей красавице». Меня попросили проводить его в дальний аэропорт, и несколько часов, которые мы провели в дороге, Коля рассказывал о театре, о себе, о своих ролях, а я рассказывала ему о тех, кого видела в Большом до того, как он родился. И конечно, мы говорили о Лондоне, где в свободное время он бегал по музеям, смотрел спектакли... Узнала я и о том, что в Лондоне уже после его первого приезда появились у него верные поклонники, ездившие за ним на концерты не только в Норфолк и северный Йоркшир, но не пропускающие его спектаклей и в других странах. Их преданность с годами не угасла: по его маршрутам следовали они потом в Барселону, Турин, Копенгаген, Париж. Ну как можно было пропустить, к примеру, его выступление в нуреевской «Баядерке» в Гранд Опера!
Особенно запомнился Колин приезд в Лондон с Мариинским театром, когда он станцевал Голубую птицу и баланчинские «Рубины», и «Симфонию до мажор». А вот выступление в «Шехеразаде» было под вопросом, и с партнершей была лишь одна репетиция: после недавней травмы она берегла ногу. Но он усердно репетировал сам, а отдыхая, шил для себя чалму. И вдруг, придя утром в театр в день закрытия гастролей, Коля узнал, что будет участвовать и в дневном, и в вечернем спектакле. Ожидание, волнение и горячее желание все же станцевать Золотого раба позволили ему выступить в этот последний день с особым подъемом. Проходя в антракте в фойе, я наблюдала, как зрители толпились у стойки с программами и брошюрами, выискивали его фамилию и спрашивали билетеров, как же она произносится.
С тех пор Коля много раз бывал в Англии, и всегда старался, насколько позволяло его расписание, ходить в музеи и ездить за пределы Лондона. Где он только теперь не побывал! Перед каждым своим приездом уже договаривался: давайте пойдем туда-то, я ведь там еще не был. Показывать ему новые места интересно, потому что он начитан и любознателен. В последнее время, правда, куда бы мы ни приходили, неизбежными стали встречи с узнающими его соотечественниками. Даже в Букингемском дворце подбежал к нему сияющий русский мальчик со своей мамой и попросил автограф.
Некоторые поездки запомнились курьезами. Я рассказала Коле о судьбе дома Айви-хаус, когда-то принадлежавшего Анне Павловой. После смерти балерины имение было продано с аукциона и в конце концов оказалось во владении местного совета со всеми вытекающими из этого казенщиной и равнодушием. В 1970—1980-е годы лондонским балетоманам удалось договориться с владельцем, чтобы всего на один день в неделю, по субботам, открывать в нескольких комнатах музей и выставлять фотографии, афиши и личные вещи Павловой. Артистов советского балета иногда возили туда на экскурсии. Когда возможности балетоманов иссякли, эти «субботники» постепенно угасли. Обо всем этом я рассказала Коле, описала дом и сад и, в частности, большую каменную садовую вазу со скульптурными украшениями, возле которой фотографировалась Анна Павлова. Когда Уланова посети- ла Айви-хаус, ее уговорили сфотографироваться у этой вазы в полуарабеске. Коля загорелся: «Давайте поедем, ну и ничего, что уже музея нет, я хоть снаружи дом и вазу эту увижу. И сфотографироваться хочу». Когда мы подъехали к дому, обнаружили полное запустение. Последний его обитатель — школа речи и драмы — выехал несколько месяцев назад. Через большую брешь в заборе мы прошли в сад, чтобы взглянуть на фасад дома и найти вазу. Высохший пруд окружали неполитые порыжевшие лужайки. А вазы уже не было, от нее остался лишь невысокий постамент. Огорчившийся было Коля вдруг воспрянул: «Ну так давайте я вместо той вазы сфотографируюсь», — встал на постамент и принял позу. Так у меня появилось в альбоме необычное трио фотографий.
Порой в поездках в замки он даже вдохновляется на исполнение каких-то сценок из спектаклей, легко начинает импровизировать. И нравится мне в нем то, что я называю «зудом просвещенчества»: партнеров, балерин убеждает пойти туда-то, посмотреть то-то и нередко сам вытаскивает их на экскурсии. И нравится его обязательность: не помню, чтобы он забыл и не выполнил, если что-то обещал. Эти славные человеческие черточки, о которых знают его друзья, — хорошее дополнение к облику уникально одаренного и яркого артиста, любимого зрителями.
Наталия Диссанаяке