Франция, Сеньон.
В этом году лето неожиданно рано простилось с французским Провансом. В самом разгаре календарного лета со Средиземного моря вдруг повеяло прохладой. Далекое море напомнило о себе. И ветра, зародившиеся над морем, принесли неожиданный холод. Природа ответила на призыв осени; в изумрудной листве зародились желтые пятипалые листья. Ветер гнал их по мостовой куда-то вдаль. В еще теплом воздухе разливались ароматы лаванды и кипарисов, но уже не чувствовалось той неповторимой южной расслабленности; даже бескрайние виноградники и оливковые рощи как будто встревожились, ощутив приближение осени, и шумели, покоряясь прохладному ветру.
Вдали от больших городов и проторенных маршрутов скрывался этот городок, как будто перенесенный сюда из XIII века; его окружали старинные городские стены, узкие мощеные улицы вели к вершине горы, где находились церковь и средневековый замок.
Максим Ветров привез ее сюда две недели назад.
– Это мое убежище, – усмехнулся он, – подходит как раз для таких случаев. Когда от больших городов следует держаться подальше. Думаю, нам не стоит пока никуда соваться. Успеем еще вернуться. Пусть волнение немного уляжется. Время работает на нас. Все-таки обожаю я французских полицейских. Невиданные халявщики. Люблю Францию. Англия – это все-таки не то.
Они жили в маленьком двухкомнатном домике с верандой и кухней. Домик утопал в цветах так, что его почти не было видно с улицы. Долгие годы никто не занимался садом, окружавшим дом, и теперь густые заросли плюща обвивали стены домика, мальвы, клематисы, пеларгонии распространились за ограду и поражали буйством красок. Вокруг дома раскинулись бескрайние лавандовые поля.
Впервые за многие годы Натали очутилась в ситуации, которую нельзя было изменить. Они скрывались и ждали, пока все уляжется. Ей не нужно было ничего делать. Ей нужно было просто ждать.
Каждый день Натали выходила из дома и отправлялась на прогулку по проселочным дорогам. Она любовалась цветущей лавандой и вспоминала, вспоминала, вспоминала…
Свое прошлое. Свой дом. Свою семью.
Она ничего не могла поделать с собой. Впервые за долгие годы справиться с нахлынувшими воспоминаниями оказалось непосильным для нее.
Там, далеко, ее ждало родное небо. Родные бескрайние поля. Зеленые, а не сиреневые, как здесь.
Они ждали ее. Они никогда не смогут ее предать.
Но дождутся ли?
Она смотрела на улетающих птиц, которые остроконечным клином вонзались в розовеющее небо. И думала о том, вернется ли она когда-нибудь в те места, в которых единственно она могла быть самой собой.
Она думала о том, что сама разрушила свою жизнь. И при этом понимала, что не могла поступить иначе.
Что важнее: дать человеку счастье или дать ему свободу?
Когда-то давно она сделала свой выбор. Она выбрала свободу. Или то, что казалось ей свободой. А теперь она уже не так однозначно воспринимала свой выбор.
Ведь она сама во всем виновата. Она могла никуда и ни во что не соваться. И жила бы тогда в родном городе, в родной стране, рядом с родными людьми.
На что она надеялась?
На то, что победит?
Глупо было на это рассчитывать, воюя с такой машиной… НО тогда она еще не знала, с кем связывается. С кем начинает войну. И на какой ступает путь.
Может быть, тогда стоило сделать другой выбор? Выбрать не свободу, но счастье?
Да и что, что такое свобода? Если не постоянный риск, хождение по краю, избегание смерти, постоянный страх, вечно ускользающий призрак надежды – и одно-единственное желание, желание, которое никакая сила воли не способна заглушить.
Желание вернуться домой.
Раньше Натали казалось, что важнее дать свободу, потому что ее можно использовать для получения счастья. А теперь думала, что важнее пусть и короткое, но счастье. Зачем все усложнять. Если то, что ты хочешь, дается просто так?
Зачем нужно было бороться, добиваться и разрушать тем самым свою собственную жизнь? Ведь были те, кто не боролся, и они так и остались там, где были. В своей привычной жизни, на своих насиженных местах.
Они проживут спокойную жизнь, так и не узнав, какая угроза над ними нависла. Может быть, счастье в неведении?
А она потеряла все.
Наверное, именно в те дни, в Сеньоне она поняла одну вещь. Действительно, соблазн вернуться в прошлое бывает очень велик. Кажется, что стоит только вернуться в прошлое, и все ошибки разом будут исправлены.
Ты поступишь иначе. Ты не совершишь тех ошибок, которые были совершены. И твоя жизнь станет другой.
Но это не так. Ты, такой, каким был, и в тех обстоятельствах, просто не мог поступить иначе.
Раньше Натали часто представляла себе, как сложилась бы ее жизнь, если бы тогда она сделала другой выбор. Если бы она отступила и отказалась от борьбы, возможно, она жила бы в своей стране и в своем городе. Жила бы спокойной размеренной жизнью. Быть может, уже создала бы свою семью.
А возможно, судьба настигла бы ее каким-то другим способом и все равно сделала бы вечной изгнанницей.
Ветер вернулся с лавандовых полей, заиграл ее распущенными волосами, Натали подняла руки к небу, зажмурилась от солнца.
Нет, и солнце, и небо – здесь все было другим.
Она думала о многом, подолгу глядя в сиреневую лавандовую даль.
И, наконец, она заставила себя прекратить терзаться бесполезными воспоминаниями. Неспешная жизнь в Сеньоне действовала умиротворяюще. Натали просто поражалась тому, как живут люди во французской глубинке. Это настолько отличалось от всего, к чему она привыкла, что она не переставала удивляться.
Жизнь здесь была настолько безмятежной, что Натали и представить себе не могла ничего подобного. Здесь все было пронизано абсолютной уверенностью в завтрашнем дне. Люди знали, как они будут жить завтра, через год и через десять лет. Они строили планы на годы вперед, зная, что смогут их реализовать. Они не сомневались в своем благополучном будущем.
Они не жили в постоянном стрессе, в конце концов.
Об этом Натали разговорилась с Максимом Ветровым, когда он однажды составил ей компанию на такой прогулке.
– Вы раньше бывали здесь? – спросил он.
– Нет, я здесь впервые.
– А я люблю здесь отдыхать… Здесь так…спокойно.
– Меня тоже это поражает. Насколько же здесь все отличается от жизни в России.
– Что именно?
– Абсолютно все! Взять, к примеру, то, как русские собираются на работу: закинули в рот бутерброд, выпили кофе и помчались по пробкам на работу. А вы обратили внимание, как здесь принято завтракать? Французы никуда не торопятся. А какие у них завтраки? Я на обед столько не ем! Различная выпечка, омлет с плавленым сыром, салаты, крепы, запеченная картошка. На худой конец, круассаны, джем, тартин, йогурт, чай или горячий шоколад. Нет, меня поражает не стол, меня поражает, как, не торопясь, они собираются.
Ветров рассмеялся.
– Да, торопиться здесь не принято. Но вы не сравнивайте провинцию и жизнь в больших городах.
– В провинции меня поражает то, что она вообще существует. Если в России все более-менее благополучно в городах–миллионниках, то здесь даже в такой деревеньке, как эта, есть работа. Подумать только, изготавливают лавандовое масло и этим живут. И не нужно переезжать в большие города ради работы. Не нужно что-то искать. Мне кажется, им вообще думать не нужно. За них все уже придумано.
– Мне тоже обидно, почему у нас нет подобного.
– Может, когда-нибудь и у нас будет так. Быть может, когда-нибудь мы перестанем жить великими проектами и просто займемся устройством комфортной и благополучной жизни в каждой маленькой деревне.
Некоторое время они шли молча.
– Прованс – странное место, – сказал Ветров, – казалось бы, все здесь можно объехать за несколько часов. Но за эти несколько часов ничего не поймешь. Ничего не разглядишь. Здесь все пропитано историей.
– Везде все пропитано историей.
– Что вы имеете в виду?
– Везде есть история. Но где-то она сохраняется. А где-то ее разрушает война. В России война уничтожила целые города. Их отстраивали заново. Где уж тут сохраниться истории? А что здесь? Ну, налетели пираты на деревню, разрушили ее, так через две недели деревню выстроили заново.
– Ты скучаешь по дому?
– Можно подумать, вы не знаете?
Натали резко остановилась.
Они стояли друг напротив друга. Натали вдруг пожалела, что разрешила ему отправиться вместе с ней.
Вечерело. В воздухе еще была разлита едва различимая знойная дымка, от чего все предметы казались размытыми. Очертания черепичных крыш тонули в угасающем вечернем зное. Натали надела темные очки, и изображение стало чуть резче, словно занесенное на кинопленку. Городок окружали изумрудные сады, поднимающиеся прямо в горы. Густая зелень остроконечных кипарисов устремлялась в лазурное небо.
Но к волшебному городу уже подступала осень. Легкая, едва заметная, мягкая – но все-таки осень. Желто-красные листья нет-нет да и опускались на гладкую вековую брусчатку мостовой. Ветер играл ими на мостовой, а потом уносил вдаль и сбрасывал с утесов в море.
Они гуляли по уютному маленькому, будто игрушечному городку, бродили по мощеным узким улочкам до самого вечера. Когда зажглись фонари, их свет отражался в отполированных веками камнях мостовой. И Натали ступала по золотым бликам. На мгновение ей захотелось, чтобы Максим взял ее за руку. Ей почему-то показалось, что в данный момент это было бы правильно. Точно также она знала, что ничего не бывает просто так, и если сейчас они находились здесь, в этом пленительном раю, то это зачем-то нужно. Но Ветров просто шел рядом и рассказывал ей историю Сеньона.
– Здесь есть одно место. Я хочу его тебе показать.
– Какое же?
– Увидишь. Но нам придется немного проехать.
Они вернулись к дому, Максим, нажав кнопку на пульте, открыл ворота. Выехал на машине из гаража и открыл перед ней дверцу автомобиля.
– Куда желаете?
– Вам виднее, – улыбнулась Натали.
Они выехали из Сеньона и ехали около получаса. За это время совсем стемнело.
– Теперь придется немного пройтись, – сказал Максим Ветров.
Они оставили машину и дальше пошли пешком.
– И да, всегда мечтал это сделать.
– Что именно?
– Такой сюрприз для такой девушки. Можно?
Ветров снял с шеи Натали шарф и попросил разрешения завязать ей глаза. Натали рассмеялась. И вдруг странный холодок тронул ее сердце. Ей вдруг стало не по себе от мысли, что последний раз она так безмятежно смеялась три года назад. Три года в ее жизни не было место радости. Была только цель. Только борьба.
Казалось, в то мгновение судьбоносные линии сошлись в одной точке. В этом моменте все было прекрасно и легко. Красивый мужчина, шутливо предлагающий завязать глаза, чтобы не испортить сюрприз. Жемчужно-розовое небо, сливающееся на линии горизонта с морем так, что граница между ними была почти не видна. И странный теплый, терпкий от сладости воздух, в котором смешались ароматы сосен, липы и окружающих городок бесконечных садов.
Он завязал ей глаза. И вдруг Натали поняла: сейчас, в этот момент, она доверилась ему. Они прошли немного, и он снял повязку.
Она увидела море. Совсем рядом. Оно касалось ее ног. Ветров наклонился и закатал ей джинсы, чтобы не намокли.
В мире вдруг стало тихо. Только плеск волн, набегавших на камни, нарушал тишину. Первые звезды выступили на еще светлом небе, море еще оставалось темно-голубым. Оно уже не было лазурным и безмятежным, таким, каким бывает в солнечный день, оно как будто преисполнилось силы. Но еще светилось неизъяснимым светом, как будто море вобрало в себя свет дневного солнца и теперь делилось им. От него исходило легчайшее голубоватое свечение.
Ветров взял с собой плед и расстелил его прямо на песке. Они сидели на берегу и пили легкое белое вино.
Натали чувствовала, как голова начинает кружиться, и почему-то ей стало горько. Все, что хранилось в душе, запертое за семью замками, за железной волей, не позволяющей «раскиснуть», все сожаление об утраченном привычном мире, поднялось со дна души. И ей хотелось поговорить с этим человеком, судьба которого наверняка была не менее странной, чем у нее, о том, почему же все так получилось.
И он, как будто понимая, что она чувствует, повторил свой вопрос:
– Ты скучаешь по дому?
Теперь она не стала притворяться и ответила так, как чувствовала.
– Я скучаю. Я очень скучаю.
– Тогда почему ты не хочешь работать в России? Почему ты не хочешь поехать домой?
– Как вы не понимаете? Потому что я не смогу находиться так близко от дома и не увидеть родных. Не пройтись по улицам, которые помню. Не смогу выдержать возвращения, которое не будет возвращением. Сейчас мне легче. Я далеко, и прежняя жизнь кажется нереальной. Я почти забыла свое прошлое. А если я окажусь там, я вспомню все. Но ничего не смогу сделать.
– Сможешь. Именно там и сможешь. Там все решится.
– Значит, мое мнение не учитывается? Руководство настаивает?
– Твое мнение учитывается. Но я действительно считаю, что так тебе будет лучше. В вакууме не проживешь. И в анабиозе тоже. Ты ведь сама так говорила.
Эти слова всколыхнули так глубоко спрятанные воспоминания.
Когда-то она говорила их себе, чтобы убедить себя продолжить борьбу. Теперь Ветров произнес их, чтобы убедить ее… сдаться?
Или он прав, и ей действительно нужно пройти сквозь страх, встретиться с ним лицом к лицу, чтобы понять, что страх – всего лишь эфемерная иллюзия, которая развеется при ее приближении?