Потом мы перебрались на противоположный конец Ивановки. Хата была недостроенной. Для житья годилась только одна, передняя комната с печкой и лежанкой.
Все это лето я проболела малярией. Во время приступов меня так трясло от лихорадки, что на меня складывали все, что было из одежды. Чем только мама меня не лечила, и все напрасно! Приступы прекратились только тогда, когда приезжий фельдшер дал мне хинин.
Однажды (между приступами) я собирала в лесу землянику. Недалеко от нашей хаты расположился цыганский табор. Мужчин там не было: только женщины с маленькими детьми да старики. Я их пожалела и отдала им ягоды.
Старая цыганка сказала мне: «Дай руку, я посмотрю твою судьбу».
Цыганка предсказала, что в этих краях я жить не буду, махнула рукой куда-то в сторону запада. Сказала, что я буду важным человеком, выйду замуж, и будет у меня двое детей, сын и дочь.
…
Потом мы переехали в хату где-то в центре деревни. Она вроде бы раньше принадлежала родителям мамы, но, кажется, мама заплатила за неё 50 рублей (нам уже стали платить пенсию за отца).
Летом 1948 года к нам пришла пешком Дуся с маленькой Риммой на руках. Её муж Пётр попал в скверную историю: у него на работе образовалась недостача. Друзья посоветовали ему тихо уехать на шахты в Новокузнецк. Он обещал, что заберёт их к себе, как только это будет возможно.
Но сразу ему жилье не давали, а потом его прибрала к рукам очень предприимчивая женщина.
После войны был такой дефицит мужчин, что на полметра было отпускать нельзя – сразу уведут.
…
В 1947 году я пошла в первый класс. Мне уже шёл девятый год, но мы, дети военных лет, по физическому и умственному развитию едва дотягивали до теперешнего шестилетнего уровня.
Это было непростое для меня время. Нашу семью считали чужаками, в школе меня унижали и давали обидные прозвища.
Только одна Маруся Пола приняла меня как равную. Она всегда меня оберегала, хоть я и была на год ее старше. Наоборот, это я её обидела однажды за то, что она получила за диктант лучшую оценку. Не знаю, откуда у меня вдруг возникла зависть. Я всё это до сих пор хорошо помню.
Потом, когда к нам пришли Дуся с Риммой, в нашем доме мне не было спального места. Меня стали принимать к себе на ночь Маша и её сестра Рая (которая была не очень-то этому рада).
Однако их мама оставляла и для меня печеной или отварной картошки и немного больше молока.
Наши пути разошлись, и мы потеряли друг друга. Всю жизнь я мечтала ее найти и сделать для нее что-то хорошее. Но как же поздно мы нашли друг друга…
…
Удивительно, но я никогда не чувствовала голода, хотя до четвертого класса мы жили практически впроголодь. Хозяйство не спасало: если заводили корову, молоко нужно было сначала сдавать государству. То же самое и с курами.
У меня всю жизнь стоял во рту вкус горьких рыжиковых лепешек, так же как и супа из крапивы и щавеля. Это, конечно, натуральные витамины, но моя печень после перенесенной малярии такого не принимала.
В это время мы с Машей решили немного подзаработать. Нам отдали высохшую овечью кошару, мы босиком, без перчаток, нарезали кизяк (топливо для печи, которое горело лучше, чем уголь). Ставили пластинки кизяка на ребро для просушки, потом складывали в пирамидки. Когда топливо было готово, к нам откуда-то приехали покупатели.
Но нас не отпускали с занятий, поэтому мы с Машей тихонько убежали, а когда вернулись – учительница Варвара Степановна не пустила нас в класс.
Вторая наша попытка разбогатеть – это сбор шиповника: его принимали аптеки как лекарственное сырье.
Так и вижу перед собой двух босоногих девочек, которые обдирали руки, ноги, лица колючим кустарником…
Мы пошли сдавать шиповник в какую-то деревню. На обратном пути заблудились, стемнело… Я уже не помню, как мы добрались до дома и что заработали на этой затее.
…
В это время в Ивановке появилось электричество. Мама стала выписывать для меня «Пионерскую правду».
Помню, что я из рассказов сочиняла сценарии для драмкружка, и один раз даже в школе делали постановку по моей пьесе – с моим и Машиным участием. Помню, я была одета в Дусино свадебное платье.
Потом отменили налог на натуральное хозяйство. Мы, как только курица снесет яйцо, хватали его и неслись в магазин, чтобы обменять на что-нибудь хорошее – благо, что продавцом работала моя сестра Дуся.
…
В конце войны в Ивановке работал детдом, куда привозили детей из блокадного Ленинграда. Они были более развитые, чем мы, хотя и подавлены войной и потерей близких. Среди них были гимнастки. Помню, одна девочка показывала акробатические этюды, мы восхищались.
Но держались они стороной. Я не помню, чтобы кто-то дружил с детдомовцами. Они для нас были как небожители.
Содержание
Отто Шлотгауэр
Огород, сенокос и прочие приготовления к зиме
Освоение целины и все, что за этим последовало
Радио, электричество, телевидение
Родители, медицинский институт, женитьба
Галина Шлотгауэр (Тюменцева)
Галина Шлотгауэр (Тюменцева). История моей семьи
Галина Шлотгауэр (Тюменцева). Жизнь с мачехой. Переезд в Ивановку
Барнаул. Брак. Рождение дочери
Жизнь в Барнауле. Дочь. Распределение в Хабары