Это живопись контрастов: надрывная экспрессия и импрессионистическая пикториальность, отрешенные лирические пейзажи и тонкое проникновение в интимность переживания, невыразимая и откровенная боль, столкновение жизни и смерти в солнечном экстазе, обретение выхода из черного квадрата… Итальянская художница Элиде Кабасси выросла в многодетной крестьянской семье, получила образование во Флорентийской академии, в манифестациях студентов боролась за социальное равенство и, однажды попав в Россию, захотела здесь жить… В самом центре Москвы, в Музее имени Н.А. Островского, мы вместе с Элиде не спеша бродим по ее выставке «Предел и бесконечность» – кто лучше расскажет о своих картинах, как не сам автор?
Текст: Арина Абросимова, фото: Александр Бурый
– Я уже довольно давно не подписываю свои картины – мне абсолютно все равно. Главное – чтобы они были! Многие говорят, что подпись все-таки нужна. А я считаю, что не нужна. Представляете, если бы здесь, под ликом ангела, было написано «Элиде Кабасси»? Вот на обороте – сколько угодно можно подписывать. Понимаете, неважно, кто писал картины – я, вы или он. Важно, чтобы эта картина была.
– Некоторые ваши картины напоминают иконы...
– Именно тогда, когда я стала все больше обращаться к таким темам, у меня стала исчезать подпись. Последние работы отчетливо связаны с иконами, даже абстрактные. Понимаете, я, в принципе, всегда все делаю бессознательно. А потом могу об этом размышлять. К примеру, над картиной «Жертвоприношение Ифигении» я работала шесть лет. Конечно, параллельно писала и другое. Был даже период, когда я ее оставила, сомневалась, думала: надо ли писать такую трагическую картину? И получилось, что она не передает безысходный трагизм – это как раньше писали распятия. Она не живая и не мертвая. И очень связана с идеей распятия. Жертвенность, трагедия, но в рамках сдержанности, без крика. Это очень важно для меня.
– А это – ангел?
– О дна из самых главных картин, она посвящена нашему средневековому художнику Дуччо ди Буонинсенья, жившему в Италии в XIII – XIV веках, когда в искусстве преобладали византийские мотивы. Но это, конечно, не копия… Византийское искусство было и в России, и в Италии – в этом наши страны очень близки. Здесь именно византийская линия, универсальный образ ангела. Византийский лик «строился» в течение многих веков – культура росла слой за слоем, и вышел такой уникальный образ. Я современный человек, но этот образ живет во мне, и вот так я его интерпретирую.
– А что вам хотелось привнести своего в канонический образ?
– На самом деле это идет инстинктивно и подсознательно, сама не знаю, как происходят эти процессы. Но если художник слишком много думает о том, что он делает, он уже не художник – это что-то другое.
Моя выставка называется «Предел и бесконечность». В принципе, вся моя живопись рождается на этой вибрации: жизнь и смерть, свет и тень… С этой картиной – так же. Смотрите, она как бы находится на границе: с одной стороны, есть отсылка к иконе, это однозначно лик ангела, с другой – понятно, что это не икона, чувствуется, что это – человек.
Я всегда вижу: в каждом человеке есть ангел. И знаете, что главное? Есть такая тайна: если вы видите ангела в другом человеке, то ангел будет проявляться в нем больше. Как ответ. С этим я экспериментировала уже много раз.
– Если вы склонны видеть в каждом ангела, то, наверное, знакомы с утверждением Достоевского в романе «Братья Карамазовы»: «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей»? Тогда бесы тоже есть…
– Да, конечно, бесы есть во всех. Я думаю, главная задача в жизни каждого человека – бороться именно со своим бесом. Эту же мысль формулировал и Бердяев. Но это же – и христианская, и любая религиозная глубокая мысль, вопрос этики и морали. В принципе, суть жизни заключается в том, что в каждом человеке есть свет и тьма, и мы должны делать все, чтобы в нашей внутренней битве побеждал свет. Можно одержать победу над другим человеком, но победа над своим собственным дьяволом – это самая трудная борьба. И мы все знаем, как нам трудно освободиться от собственного зла. Поэтому главное – не спрятаться от самого себя, быть настолько смелым, чтобы смотреть в глаза этому внутреннему злу. Если мы не будем обращать внимания на него, если мы не хотим в этом признаться, тогда мы не можем бороться. Это самообман, и люди живут с ним, к сожалению.
Для меня живопись – моя самая светлая часть, вот тут выходит мой ангел. Это то, что я хочу дарить людям – этот свет. Моя любимая публика – пенсионерки. Они приходили на мои выставки – не знаю, сколько раз! Они действительно очень глубокие ценители. К сожалению, в этот карантинный период им не разрешают бывать на выставках, и мне их очень не хватает… И я очень благодарна, что Музей имени Островского решил повторить мою выставку после пандемии, в апреле или мае – чтобы люди все-таки смогли ее увидеть.
– Элиде, вы общаетесь с публикой лично. Люди делятся впечатлениями? Задают вопросы?
– Да! Русский человек, в отличие от западного, переживает все душой – искусство, литература, поэзия в состоянии изменить русского человека. Западные люди более холодны, у них подходы ко всему через разум. Они часто могут встречаться с очень глубокими произведениями, но это не меняет их сути, их состояния. А в русском человеке я это очень люблю. Но не все такие, конечно, и сейчас, я заметила, все очень изменилось. Я семнадцать лет не выставлялась и замечаю разницу во всем…
– У вас есть маленькие картины и большие полотна, но размер не имеет значения – все работы камерные, с внутренним содержанием и как будто боятся расплескать его во внешний мир…
– Вот огромная картина «Красная зима » вся погружена в себя. Я тогда собиралась совершенно другую картину писать, но началась война в Чечне, у меня там очень близкая подруга живет, она чеченка. Я помню, это было перед Новым годом, когда я услышала ужасные новости, – и у меня все изменилось. И картина конструируется спонтанно, как-то сама – это медленная, медитативная импровизация, без предварительного рисунка, сразу красками…
– И это – похоронная процессия или я ошибаюсь?
– Там были страшные события, и, в принципе, здесь есть и чеченская война, и война универсальная – когда человек все теряет, и то, о чем вы говорите – тоже, конечно. И мне даже неважно, кто виноват. Для меня главное – народ, люди. Как обычно, простые люди – первые жертвы. Я помню, отправляли молодых ребят, которые еще не служили в армии и вообще ничего не знали, и они погибли. И можно посвятить эту картину просто матерям и отцам – и чеченским, и русским, которые потеряли своих детей на войне. Метафизический момент – красное и белое – такое событие жизни, с которым человек сталкивается постоянно.
– Почему у него именно такое цветовое определение – белое и красное?
– Здесь красный цвет несет смысл более глубокий – это смысл жизни. В хорошем и в плохом. Красный – также любовь, кровь, наша жизнь. Да, иногда и трагизм, и красота этой жизни. Но русская-то красота – «красивый» и «красный» в русском языке это однокоренные слова. И в этом есть что-то… Красный цвет – это прекрасно! И красный на фоне белого снега – меня особенно впечатлило это сочетание… Я именно в России почувствовала всю силу русского цвета! Особенно зимой, когда красные кустарники стоят или рябина. Кстати, и в сказках очень часто встречается это символическое сочетание. Белый – символ чистоты, божественного. А красный – символ жизни, трагедии, любви – это земное. И скос света на картине – это трагизм. Но у меня нет безвыходного трагизма. Я не люблю это – видеть все трагично и не видеть выхода. Для меня всегда есть выход, пока человек живет.
– А какой выход из трагедии?
– Выход из трагедии – это внутренняя сила человека, его внутренний свет. Люди держатся благодаря своему внутреннему свету. Воля идти вперед, несмотря ни на что, любить другого, идти вместе.
Глядя на распятие и вознесение Христа, я думаю: да, он проигрывал, потому что потерял жизнь, но это – его внутренняя победа. Он победил. И каждый раз, когда человек сумеет что-то сделать, исходя именно из этого внутреннего света, он всегда победитель! Даже если то, что он делает, вроде бы ничего не меняет вокруг него – он все равно победитель. Ничего не исчезает в этом мире – ни хорошее, ни плохое. Любая вещь, которую мы делаем, остается навсегда. Это вечно. И будет точка, когда мы встретимся со всей нашей прожитой жизнью.
– Закольцовывается все?
– Да, закольцовывается! И я уверена, будет момент итога для всех. К сожалению, люди живут не задумываясь об этом, не верят в это.
– Вы имеете в виду итог общий или для каждого свой?
– Для каждого свой. Это индивидуально очень, я думаю. Знаете, многие видят в моей картине «Сквозь свет» сцену из части «Рай» «Божественной комедии» Данте. «Сквозь свет» – это единый поток, мы все вместе, но очень хорошо видны лица людей – и старых, и молодых, и детских. То есть каждый несет свою душу, несмотря на то, что есть какой-то общий поток.
– Но если говорить о шествии душ, что обозначает эта разделительная линия?
– Я думаю, это граница – когда человек пересекает линию жизни. Переход от жизни к смерти – очень легкий, они еще видны, но едва-едва. Здесь есть «Троица» Рублева, которую еле-еле видно, – вот эти три ангела, но зритель должен очень стараться разглядеть, что там происходит. Ведь если человек живет духовно, он уже ощущает потустороннее пространство. Для него этот порог – не такое сильное изменение. Он чувствует уже при жизни эту глубокую суть.
– Но смерть воспринимается в обществе как трагедия, и ее цвет, цвет траура – черный, если мы говорим о христианстве. У вас все происходит в солнечном свете, а эта роковая граница – радужная. Вы пытаетесь изменить устоявшееся представление?
– Если человек умеет жить, он умеет и умереть. Это тоже большое искусство. Греки говорили, что мудрый человек – тот, кто размышляет не о жизни, а о смерти. И для меня этот порог страшен, лишь когда умирают дети, когда люди умирают в войнах, когда умирают трагически. Тогда я не очень понимаю… воспринимаю этот порог, он становится непонятным и темным. У меня есть картина – семилетний человек, который умер по ошибке в больнице. Она посвящается детям, которые так умирали, и родителям, которые потеряли их. В этом случае смерть очень печальна для меня. А если человек живет и потихоньку идет к своему концу… Я, например, уже чувствую его. Как-то спокойно к этому отношусь и вижу в этом и красоту. Я вижу красоту вообще.
– И там – именно солнце и радуга?
– Солнце – это символ нетелесного света. И в Библии, и в тибетской философии радуга – символ перехода жизни. Во всех культурах радуга – это символическое. Конечно, мы видим физически разложение света, это очень красиво. Меня всегда удивляет радуга! А потом – темнота. Но я думаю, что, если бы у нас был по-другому устроен глаз, мы бы видели, может быть, чуть больше света в этой темноте.
– И картина «Сквозь свет» – предположение, что есть нечто большее, чего мы просто не видим?
– Да! Велимир Хлебников говорил, что мир – это структура знаков, несущих какую-то символику. Просто мы не понимаем этого. Но если жить с сосредоточенностью и с вниманием, можно очень многое понять. Каждый день есть какие-то знаки, которые нас ведут к тому, что все-таки не все кончается тут.
– В 1910 году Кандинский, размышляя о духовности в искусстве, заметил, что каждый предмет в мире для ребенка оказывается новым впечатлением, открытием и даже потрясением, а взрослое восприятие более поверхностно. Вы работаете с детьми. С одной стороны, безусловно, вы обогащаете их видение мира, а с другой – можно ли говорить, что при общении с ними вы поддерживаете свое детское восприятие?
– Однозначно! Я всю жизнь занимаюсь с детьми. Когда мне было 3 с половиной года, родилась моя первая племянница, и я сразу начала ее учить. У меня в Италии еще 30 племянников. И когда наши ребята из детского дома летом уезжают в Крым, я езжу в Италию на два-три месяца каждый год – там ждут меня все мои племянники, мы с ними постоянно занимаемся. Я очень это люблю. Я все время нахожусь с детьми. Мне этот момент передачи очень важен в жизни – друг другу что-то передать. Вот дети из детского дома, с которыми я занимаюсь... У всех – трагические судьбы, они очень больны, но то, что они видят – необыкновенная красота. Их индивидуальная, внутренняя, свободная красота… И обычно я говорю, что педагог должен быть максимально молчаливым человеком. Он не должен спешить, передавая свое знание и навыки. Сначала дети должны найти себя и потихоньку в себе что-то открывать. И тогда в их картинах появляется уникальная красота, у каждого она неповторимая. Мне самой очень интересна эта выставка: здесь и моя живопись, и работы моих ребят.
– Но если их красота влияет на ваше состояние, то почему в вашей живописи столько трагедии?
– Но ведь моя живопись находит выход из этого трагизма. Знаете, я такой закоренелый оптимист! Да, у меня, в принципе, трагическое понимание мира, а внутри живет упорный оптимист. Думаю, это связано с тем, что я постоянно нахожусь с детьми.
– Элиде, вот издалека это – «Черный квадрат», но подходишь ближе, видишь, что из черноты есть выход – то, о чем мы с вами говорим…
– Метафорично, да. Это выход за «Черный квадрат». Есть, конечно, ассоциация с «Черным квадратом» Малевича. Это было очень важное произведение. Но здесь есть связь и со стихотворением Мандельштама, картина называется «И все, что будет, – только обещанье». Читала это стихотворение и возникла картина. Вот темнота, чернота, но все равно ты идешь за нее, дальше… В принципе, в этом и пессимизм, и оптимизм, потому что все, что будет, – только обещание. У Стендаля тоже была фраза: красота есть обещание счастья, но нигде не сказано, что это обещание будет исполнено.
И то, что это «только обещанье», меня не обескураживает. Для меня обещание – это свет.
– Элиде, а можно сказать, что эта картина – ваш диалог с Мандельштамом?
– Я его очень чувствую. В молодости больше любила Марину Цветаеву, она импульсивна, ритм очень быстрый, изломанный – это мне сейчас уже не очень близко, хотя я считаю, что она великий поэт. А когда читаешь Мандельштама, будто попадаешь в готический собор. Он все строит очень прочно. Его поэзия очень повлияла на меня. Даже в построении образа: лаконизм, ничего лишнего.
– В 1995 году вы посвятили картину Дмитрию Шостаковичу – с чем это было связано?
– Я всегда очень любила Шостаковича. Когда мне было 22 года, я открыла его музыку для себя. Я тогда жила в Англии и все лето слушала только Пятую симфонию. Я считаю, что Шостакович – один из самых великих композиторов! У него, вот опять, ничего лишнего. Я люблю искусство, когда чувствуется духовная символическая структура без лишних деталей. Кстати, вот почему я очень люблю иконы. В настоящих иконах есть этот синтез формы без ничего. И в Шостаковиче есть такое. В Шостаковиче звучит весь космос! Я не знаю, был он религиозным или нет, но там чувствуется религиозный момент, не связанный с какой-то конкретной верой. Понимаете…
– Сакральность.
– Сакральность, да! Это музыка космоса...
– Итальянка в Лондоне влюбляется в музыку русского композитора Шостаковича… Непростой сюжет. Как вам пришла в голову идея жить в России и почему это желание не пропадает?
– В декабре исполнилось 28 лет, как я приехала в Россию. У нас, особенно в Тоскане, вообще многие люди придерживаются «левых» убеждений. Я думала, что Советский Союз – рай. И потом поняла, что здесь нет рая. Но зато я открыла для себя русскую душу! Очень трудно передать словами, но мне с русскими уютно. Ну, как и с итальянцами – я не отвергаю свои корни. Это состояние русского человека – не говорю обо всех, естественно, но знаю многих людей, которые мне очень близки. Валерий Турчин – первый искусствовед, который выставил мою живопись в России, в ЦДХ, когда это был еще серьезный зал. Потом предлагали работать в итальянской школе при посольстве. И начались выставки, раньше я делала очень много выставок! Четыре года я жила в доме великого искусствоведа Михаила Алпатова. Просто я знала его племянника, и он предложил мне там жить. Все книги в библиотеке Алпатова я пересмотрела…
Но в первый раз я приехала в период перестройки, в 1987 году, в 24 года – выиграла стипендию в Институте русского языка имени Пушкина, жила тут год. Я очень плохо знала русский язык, была очень плохая студентка, потому что прогуливала. Вместо того чтобы серьезно заниматься фонетикой, я ходила на факультет философии, где читали лекции Сергей Аверинцев, Владимир Бибихин – великие люди. Первый раз им дали возможность читать лекции. Меня завораживала именно атмосфера, приходили студенты со всех факультетов, было открыто для всех – действительно что-то невероятное! И я не знала язык, записывала на диктофон, возвращалась домой и слушала тысячи раз, со словарем… Помню, было несколько полных аудиторий и ставили микрофоны в коридорах – сотни людей слушали Аверинцева. Один раз он читал лекцию с двух до девяти вечера без перерыва! Он был больной уже тогда, но стоял, и никто не выходил из аудитории. У него очень сложная философия, поэтому я вообще практически ничего не понимала, честное слово…
Понимаете, все это – совпадения. Но мне до сих пор здесь уютно. Только мой организм как-то страдает, уже часто болеет, устал от климата. Пока есть здоровье, буду жить здесь. Душой я всегда в России!