Предыдущая глава (начало) смотри:
Настала страстная. Илларион решил всей душой погрузиться в события этих дней. Тем более у слушателей академии была возможность присутствовать на всех богослужениях и усиленно молиться.
В Четверг вечером, как обычно, читали двенадцать Евангелий. Церковь вспоминала Страсти Христовы и страшные картины предательства, страданий и крестных мук Спасителя возводили душу от собственных нужд к главной трагедии человечества. Сокрушённо, словно на собственные преступления, взирал Илларион на ужас Голгофы и, следуя голосу церкви, просил Бога уподобить себя Благоразумному разбойнику. Распятый по правую руку от Спасителя, тот взывал ко Христу: "Помяни меня, Господи, во царствии своём!", и сквозь века сохранились слова, произнесённые Его высохшими от смертоносной жажды губами.
Этот разбойник первым вошёл в рай. В опозоренном, растерзанном и убогом человеке он смог прозреть Бога, его бессмертное достоинство. Он поверил Христу, несмотря на очевидное унижение, и удостоился рая. Он имел силу признать свои грехи и, несмотря на лютую казнь, сознавал себя достойным наказания.
- А чего достоин я? - задавал себе вопрос Илларион. - Всю свою жизнь я прожил ради собственных успехов и наслаждений. Были короткие периоды, когда я кого-то любил - матушку, Мари, Василия. Но к моей любви всегда примешивался эгоизм. Были моменты служения, но, в конце концов, и они оборачивались для меня выгодой. Словно моя душа чуть-чуть отрывается от земли, а потом вновь падает тяжёлым камнем. Как я отношусь к своему отцу? Самый родной человек на земле, для меня - самый далёкий. Люблю ли я его, почитаю ли?
Иллариону вспомнился детский страх, протест молодости, разногласия и холодность последних лет. И вдруг всё это показалось столь мелочным и неважным. А важно было то, что он никогда по-настоящему не любил и не уважал своего отца. Он посмотрел на их отношения и увидел одинокого пожилого человека, всю жизнь посвятившего служению своему делу, и отвернувшегося от него самонадеянного сына.
- И после этого я размышляю, какую должность мне занять? Разве я могу быть священником, иноком? Имею ли право вообще называться христианином?
Это были жестокие, но отрезвляющие вопросы к самому себе. А в это время шла служба, и Матерь Божья убивалась, созерцая на кресте тело мёртвого сына.
- Как бы ужаснулась моя мать, видя мертвенность и бесплодие моей души?- сокрушённо думал Илларион, и всё тяжелее и значительнее становилось на сердце.