Пациент.
Когда проснулся, рука не болела. Совсем. Это было странно. После вчерашних событий, честно сказать, не сразу о ней и вспомнил. Думал о встрече, о реакции товарища на мои попытки начать общение. Час смотрел в потолок, в потемневшую от времени краску. Какие-то немыслимые узоры проглядывались там, среди грязных разводов и пятен. Сгорбленные сутулые фигуры предстали перед взором, шагающие в единой процессии. Повод не казался особо радостным - шаги тяжёлые, головы поникшие. Воображение и не самое лучшее расположение духа, видимо, делают своё, рисуя мне эти трагические панорамы. Упадок сил и ранний утренний полумрак дополняли картину. Свет частично проникал через не до конца закрытые шторы, меланхолично разливаясь по доступным ему граням коробки помещения. В ауре сияния можно было заметить зависшие в воздухе пылинки, вальяжно перемещающиеся с потоками воздуха.
Окончательно решив, что наведаться в ближайшее прибежище всех старушек, не желающих идти в школу ребятишек и нуждающихся в медицинской помощи страдальцев всё же необходимо, я собрался и спустился на первый этаж. Внезапное исчезновение всех симптомов скорее настораживало, чем служило катализатором для положительных эмоций. И мой панический страх людей в белой форме и всего, что их окружает, не причина отрицать очевидное. В такой ситуации лучше перестраховаться, чем недоглядеть. В конце концов, глупо конечно надеяться, но всё же, может и светит мне больничный, который стал бы приятным сюрпризом для человека несколько лет живущего без отпусков.
Несмотря на столь ранний час, родители, жилую мансарду дома которых я занимал после окончания своей альма-матер, уже собрались внизу. Завтрак начался без меня – не совсем в духе нашей семьи, но всё же вполне объяснимо. Пришёл вечером позже обычного, ни с кем не перемолвился и словом, не ужиная завалился спать – основательная причина для подобной стратегии действий с их стороны. Поприветствовав присутствующих, сел на первый свободный стул, которых здесь было как всегда больше, чем проживающих по текущему адресу во все времена, вплоть до основания городка. Это было самое близкое от входа в комнату место за столом из тех, что располагались напротив большого окна. Есть не хотелось, потому посчитал разумным сразу сообщить о своём намерении:
- Я, пожалуй, поголодаю с утра. Кусок в горло не лезет.
Никто не стал настаивать или уговаривать об обратном. Все молчали, занятые поглощением пищи. Мрачные настроения в этих стенах, кажется, как и вирус гриппа передавались воздушно-капельным путём. Выдержав паузу, я продолжил:
- Вчера оступился, упал на руку. До поздней ночи ныла. Уж было подумал, что перелом. С утра проснулся абсолютно здоровым. Не чувствую совсем ничего, никакого дискомфорта. Но заскочить и точно узнать у специалиста всё ли в порядке, думаю стоит. Поем в буфете на работе, после визита к травматологу.
Родители продолжали наблюдать за слаженной работой металлических орудий в своих руках. Мама сочувственно вздохнула, не прекращая при этом старательно разрезать что-то в тарелке. От её усердия слышался аж лёгкий скрежет. Такое было на моей памяти впервые. Она дорожила каждым прибором и предметом посуды, что находились в её ведении. И только сейчас внимание привлекло то, что на столе стоял не обычный, а дорогой свадебный сервис. Вряд ли стоит объяснять с каким трепетом хозяйка относилась к памятному для её жизни набору, как лелеяла и берегла крупицу одного из лучших моментов прошлого. «По какому такому поводу?» - про себя удивился я, выпалив при этом:
- Ого! Что у нас намечается? Визит богатых, но не особо любимых родственников?
Прозвучало ехидно и весьма едко. В ответ справа раздалось:
- Ночью, часа в два, я снова выключала свет…
- В его комнате? – отозвался отец в другом конце стола.
- Угу-м, - положив кусок в рот и тщательно его прожёвывая ответила мама.
Помню. Сквозь сон. Пробудился буквально на миг от еле слышных шагов. Заметил прошмыгнувшее мимо её домашнее платье. Практически на цыпочках зайдя в мою спальню, она также тихо подкралась к столу и вдавила кнопку на настольной лампе. Я понял это, когда услышал щелчок и ощутил, что всё вокруг погрузилось во тьму. Приятный и холодный, укутывающий всю мою сущность мрак. Засыпать приятно с едва освещающим помещение огоньком ночника или же торшера. Это на уровне инстинкта. Тёплый убаюкивающий он, озаряет нежно пространство, мягко сливаясь с чернотой. Словно шепчет на ухо колыбельную, мурлычет знакомую с детства мелодию. Но когда ты вступаешься в царство Морфея, даже самое тусклое мерцание отвлекает, препятствует полному погружению в сон. Липкая обволакивающая душу сладость влилась в грудную клетку, когда шаги медленно растворились на последних ступеньках лестницы. Я провалился в беспамятство.
- Может неисправность проводки или прибора, - пробасил глава семейства со своего места. – Слышал, такое случается. Свет сам включается, выключается…
Иронизировать и блистать сарказмом – привычка, которая на генном уровне из поколения в поколения передаётся в нашем роду. Поговаривают, что истории известны факты, когда эта зараза переходила к кому-то через прикосновение и даже по воздуху. Отец отличается ещё и таким уникальным качеством, что со стороны, особенно постороннему человеку, очень сложно было понять, когда тот говорит серьёзно, а когда нет. Только большой опыт и тонкое понимание ситуации позволяют определять подобное. Данную мысль он как раз поведал в такой вот манере, без эмоций и каких-то особых интонаций в голосе. Взгляд на секунду переместился из тарелки в мою сторону, после чего быстро вернулся обратно.
- Забыл выключить, - немного помолчав соврал я. – Как-то лёг, не рассчитывая засыпать и…
- Чтож, мне пора, - прозвучало слева, перебив готовящуюся пламенную речь. Кисть руки, зажимающая салфетку, скользнула пару раз по губам, после чего отправила комок бумаги в компанию к остаткам еды. Стул со звуком отодвинулся. Занимающий его человек встал в полный рост и посмотрел поверх моей головы на стену, где висел большой круглый циферблат часов. Отец не попрощался и ничего более не произнёс, просто вышел из комнаты. Он поступал так всякий раз и когда уже тянул на себя ручку двери в прихожей, громогласно заявлял на весь дом:
- До вечера!
Так случилось и в этот раз. Дверь скрипнула. Раздался традиционный клич, едва ли заглушаемый звоном музыки ветров. Потом топот шагов, растворяющихся на крыльце, а следом почти мгновенно растаяли и другие звуки, оставив в практически полной тишине нас с мамой. Какое-то время она ещё поковырялась вилкой в том, что оставалось от завтрака, но есть больше не стала. Отложила приборы. Подняла взгляд. Вздохнула. И было в этом всём что-то ощутимо тяжёлое. Я не привык спрашивать о подобных вещах, поэтому решил, что в такой ситуации лучше всего будет дать человеку побыть одному. Медленно встал, пытаясь не шуметь. Попрощался, добавив, что сегодня постараюсь не задерживаться и заковылял из комнаты. Оказавшись далеко за её спиной, снова вспомнил про вчерашнюю встречу, но рассказывать об этом не стал, посчитав, что не особо и горит. Она точно не слышала, как я пробурчал себе под нос:
- Ладно, лучше уж всё подробно вечером, чем сейчас и обрывками.
С данными словами я и выскочил на улицу, предварительно осмотревшись, нет ли поблизости соседки-старухи. Это кажется было уже на уровне инстинкта. Интересно, смогу ли избавиться от параноидальной привычки, делающей меня похожим со стороны на преступника, когда необходимость в таковой отпадёт? Прилично отойдя в то утро от дома, зачем-то решил обернуться. У дома, укрытая его тенью стояла мать и вид у неё был какой-то встревоженный. Хотелось вернуться, спросить, всё ли в порядке, но не стал. Да и она почти мгновенно шмыгнула за порог и плотно закрыла за собой дверь. Что ж, всякое бывает… На одну тему для разговора за ужином больше.
И снова дорога пролетела как-то незаметно, заняв голову полностью размышлениями и потоком воспоминаний. Пришёл в себя уже в приёмной нужного мне доктора. Как-то пусто было здесь. И лишь там, где располагались места для ожидания, копошилась с ребёнком девушка. Присев на корточки перед сыночком, молодая мамаша старательно и суетливо поправляла тому одёжку. Мальчик смиренно терпел все манипуляции и долгие наставления, звучавшие как одна большая скороговорка. Кажется, раза три она хваталась за летнюю шапочку, опрятно венчавшую маленькую улыбающуюся головку. Не менее чем дважды дамочка проверила достаточно ли крепко завязаны шнурочки. А уж сколько пыталась она стрясти со штанишек одной лишь ей видимую пыль и не счесть. В последний же проговорила:
- Где ж ты так замарался?
Затем встала, выставила указательный палец, который едва не касался носа малыша и произнесла:
- И как я сказала. Ни с кем не говори, никуда не ходи, жди меня тут.
Кроха кивнул. Сколько ему было, лет шесть? Вероятно, да или около того.
- Если что случится, - продолжала она, - наберёшь номер на мобильном как я показала. Он в кармашке. Свой телефон беру с собой. Чтобы не произошло, сразу же звони.
После этого она попятилась, продолжая повторять:
- Сразу звони. Сразу!
Такие родительницы носятся со своими детьми вплоть до алтаря, кормя с ложки и стремясь передать эстафету наиболее подходящей для этого женщине. Что пора взрослеть их чадо понимает, как правило, с первыми признаками седины и появляющимся желанием говорить абсолютно по любому поводу: «Эх, а вот в наше время». Пока я размышлял о том, насколько сам близок к подобному типу мужчин, число тех, кто потенциально мог бы составить компанию до наступления очереди, сократилось ровно вдвое. Шмыгнувшая в кабинет, который был мне необходим, представительница слабой половины человечества, даже не глянула в ту сторону, где я находился. А вот её сын, потеряв из виду объект, отвлекавший на себя всё его внимание, быстро переключился на единственного человека, находящегося поблизости. Пробежавшись с головы до ног изучающе, он видимо оценил стоящего в некотором отдалении индивидуума по своим каким-то критериям и сейчас задумчиво выискивал подходящий вопрос, который можно было бы задать незнакомцу. Тяга людей к вторжению в личное пространство тех, кто им не близок, вызывает чувство неприятия у большинства здравомыслящих разумных существ этого мира. К последним можно было отнести и меня, и при том считаю, что не стоит делать скидок на возраст. Наоборот это необходимо вписать в длинный список причин, по которым просто терпеть не могу детей. Разворот на девяносто градусов, пару шагов и вот уже глаза впились в стенд, содержащий какую-то информацию медицинского характера. Скучно и не приятно читать, а картинки и вовсе вызывают лёгкую дрожь.
- Вы пришли к доктору? – услышал я за своей спиной писклявый голосок.
- Да, - сухой ответ с глубоко спрятанной надеждой, что общение окончено.
- Этому? – раздалось в ту же секунду.
- Этому, - парировал, осознав, что теперь никуда не деться от назревающего диалога. Что ж, тогда в ногах правды нет. Мгновение спустя тело опустилось на одно из расставленных в ряд сидений, предназначенных для более комфортного ожидания пациентами момента, когда их примет врач.
- Там моя мама, - констатировал факт юный визави.
- Я знаю, - не без грустных интонаций прозвучало с моей стороны.
Мальчишка болтал ногами, увлеченно разглядывая стены и предметы, расставленные и развешанные по их периметру. Я даже успел насладиться тишиной, воцарившейся здесь. Глаза в какой-то момент и вовсе закрылись, подбородок склонился к самой грудной клетке. Почему-то потянуло в сон, хотя прежде усталость не ощущалась. Возможно, просто само окружение действовало как снотворное, да и пахло так же. Но сквозь поглатывающую разум дрёму вдруг пронеслось:
- Вы не похожи на больного.
Потребовалось какое-то время, чтоб прийти в себя. Проморгавшись, растерев как следует глаза, а затем и лицо обоими руками, взглянул на малыша. Тот уставился на меня и чего-то ждал.
- Что? – переспросил я.
- Вы не похожи на больного, - повторил кроха.
Что есть, то есть. И не поспоришь. Впрочем, ответа на это его наблюдения у меня не было. Вряд ли он уловит в чём тут смысл, если буркну без тени улыбки на лице: «Забыл загримироваться». Есть вероятность, более того, что он стремглав бросится к перегородке, отделяющей сейчас от матери и начнёт, вопя тарабанить так, что табличка с именем и специальностью врача отвалится. Выскочит из кабинета злая женщина, и тогда уж точно не попасть мне сегодня на приём. Именно поэтому решил сказать то, что было близко к истине, хоть ею и не являлось:
- Почему же? У меня рука болит.
- А какая? – поинтересовался карапуз.
- Вот эта, - произнёс и тут же показал ему согнутую в локте правую конечность.
Малыш нахмурил бровки и выпалил:
- Не правда!
Это немного смутило меня. С сомнением в голосе пробурчал первое, что пришло в голову:
- Тогда эта.
В воздухе повисла теперь левая пятерня.
- Врёте! – тут же парировал собеседник. Дошкольник, сейчас забравшийся в кресло с ногами, утаптывал сиденье коленями, стараясь поудобней устроится. Его обувь конечно же пачкала обшивку, но рядом не было никого, кто мог бы отругать егозу за это. Глаза не моргая уставились на оппонента, с любопытством ожидая хода, как реакции на поставленный шах. Но я не собирался играть с ним ни в шахматы, ни в поддавки и потому сам задал вопрос, прежде чем это сделает мальчуган:
- А почему ты решил, что я вру?
Раздался звонкий смех, после которого непоседа, теперь и вовсе вставший в полный рост на мягкой поверхности и смотрящий на меня сверху вниз, произнёс:
- Когда Вы проснулись, то сделали вот так, - он ладонями провёл по лицу несколько раз, как если бы умывался. – Если бы болела рука, то не стали бы.
Он опять засмеялся. Хитрый и наблюдательный растёт, пройдоха. Я даже растерялся сперва. Лучшая оборона, как известно, дать отпор встречным огнём и пытаться идти в наступление. Оставив от глаз только тонкие щёлочки между верхними и нижними веками и улыбаясь в ответ, как бы бросая вызов, спросил:
- Ну а зачем я тогда по-твоему в больницу пришёл?
- Не знаю, - тут же ответил он, плюхнувшись обратно в кресло. – Когда болею, меня мама приводит. Сам бы я никогда не пошёл.
Малец, кистями схватившись за носы ботинок, что-то изучал на своей обуви.
- Когда буду взрослым, буду дома сидеть, - пробурчал он еле слышно, после чего замолчал. И снова воцарилась тишина. Надолго. Мне же теперь не хотелось спать и на капельку. Вернулись сначала мысли, сложные и ветвистые. Сплетаясь с друг другом, они образовали то, что ложилось тяжёлым грузом на разум. Потом пришло осознание где я и по какой причине. Подушечки пальцев забарабанили степ по подлокотникам, вмещающего тело предмета мебели. Появилось волнение, закованное в упряжь детскими страхами и нелюбовью врачей. И поскакало, понеслось, рванувши с места. Точно, как вчера, крутило и вертело мной оно. Пытаясь скрыться от него, покрыл лицо ладонями и нагнулся ниже, к коленям.
- Вам плохо? – донёсся до ушей тот же тонкий голосок, что и прежде.
- Нет, всё нормально, - успокоил я товарища по участи ожидания, находящегося в соседнем кресле. - Сейчас пройдёт. Всего-то не люблю запах поликлиники. Меня от него мутит.
- Если у Вас ничего не болит, - залепетал быстро мальчонка, - тогда зачем вообще идти к доктору? Мне кажется, Вам тут не место.
«Вам тут не место» прозвучало в черепной коробке особо звонко и громко. Слова отразились от подкорки мозга и разлились по всему его нутру эхом. «Вам тут не место, Вам тут не место, тут не место…» - спустя минуту уже вовсю повторял с тем же мотивом знакомый тембр. Буквально ногтями впившись в виски теперь, старался выкинуть его из себя, остановить это. Но он звучал уже на распев, мелодией успевшего проесть печёнку шлягера. «Не место, не место, не место» - скакало, пружиня как мячик из каучука, что брошен с огромной силой о стену в тесной комнатушке.
На самом же деле это, не замечая меня и тех страданий, что испытывал сейчас я, отвернувшись совсем в другую сторону, прыгал юный непоседа. Скрипела начинка объёмных подушек, составляющих основу кресла или же его псевдо-кожаное покрытие. Играла музыка рингтона, видимо, из динамика, спрятанного матерью в карман брюк мальчонки телефона. Тот не собирался отвечать на звонок, предпочитая резвится под нашумевший хит вполне естественным для детей образом. Головная боль, внезапно разразившаяся мгновенье назад, бушевала уже во всю. Встав со своего места, зажав руками уши, шатаясь побрёл я прочь. Туда где выход. Где свежий воздух. И дорога домой. Там меня встретит кровать, в которую упаду и пролежу до тех пор, пока пульсирующие удары не прекратят измываться над страдающим телом. Раз, два, три. Вдох. Раз, два. Выдох. Переходя почти на бег. Раз, два, раз, два, раз, два…
За окном был уже почти вечер, когда сны развеялись и в нос, глаза и уши ворвалась живущая реальность. Створки были на распашку и лёгкий ветерок колыхал занавески. Голова прошла, снова созывая на совет все мысли и идеи, требуемые для ответа на поставленные в последние дни вопросы. Вещи происходили по меньшей мере странные, не дающие покоя всей моей сущности, взбивая как подушку саму любознательность. Люди на потолке, рисовавшиеся воображением с утра хмурыми, сейчас сменили подавленный вид на боевой и шли с транспарантами. Крики, которых нам никогда не услышать, вырывались из их глоток, требуя чего-то от кого-то и непонятно зачем. Ни художник ли виноват во всех их бедах, ни его ли хотят призвать к ответу? Так сразу и не скажешь. Но я ещё не совсем выжил из ума, чтобы заводить дискуссии с несуществующими людьми. Оставлю это писателям, специализирующимся на художественной литературе.
Тут-то в моей памяти одновременно и всплыли некоторые подробности из дня вчерашнего. Озарение разлилось по телу опьяняющим теплом и вещи, казавшиеся теперь настолько очевидными, что были бы понятны даже тому детсадовцу, до этого момента невесть почему не бросались в глаза. Ведь если вдуматься в саму суть происшествий, имевших место быть после того как нога товарища ступила под крышу закусочной, всё это звенья одной цепи: вот моя древняя (во всех смыслах слова) соседка что-то нашёптывает приятелю; вот он кивает ей в ответ головой и выходит на улицу; вот человек, с которым знакомы с тех лет, когда ещё вместе под стол ходили, не отвечает на моё приветствие и всячески игнорирует. Я искал причины подобному его поведению гораздо раньше: в своих глупых шутках во время прошлой встречи, в неаккуратно сказанных словах в интернете, в нежелании найти и пяти минут, чтоб отправить сообщение смс или же пару строк в мессенджере. А они были прямо под носом, лежали на поверхности, особо ни от кого не скрываясь. Полночи потратил на самокопание и каков результат? Никакого. Достаточно было вернуться на пять минут назад, когда за стеклом ранее упомянутого заведения, случился диалог, об основной сути которого могу только догадываться. Он и есть отправная точка. И мотивы, настроить человека против меня, у старухи более чем основательные. Но есть ли моральное право на это? Ведь понятное дело, что ещё совсем недавно студент, сегодня вшивый менеджер не самой прибыльной конторки, заняв у неё небольшую сумму, не сможет вернуть всё разом ежесекундно. К чему эти напоминания вскользь и подобные мелочные гнусные поступки?!
С намерением разобраться во всём самолично, я и отправился по адресу, что знал хорошо и искать в справочнике, который не требовалось. С момента моего пробуждения прошло довольно много и уже начало смеркаться. В окнах соседних домов стали загораться огни. В кармане ощутимо прибавилось веса с наручными часами, которые обдуманно прихватил с собой. Это был настоящий раритет, доставшийся мне от дедушки в подарок. Долгие годы столь ценная штуковинка хранилась просто в ящике письменного стола бок о бок с тетрадью, теперь служащей дневником. Не знаю сколько за неё дали бы алчные оценщики городского ломбарда, однако сердцу моему не было дороже вещи из тех, которыми когда-либо обладал. Бывало, что в свободный вечер, когда совершенно нечем было заняться, я доставал их и разглядывал, как какой-нибудь древний артефакт. Металлический корпус поблёскивал на свету золотым сиянием, и перед глазами проплывали эпизоды из жизни, связанные с человеком, от которого они мне и перешли во владение. Расставаться, само собой, фактически с семейной реликвией было не просто. Но это единственный способ с честью выпутаться из столь щекотливой ситуации.
Вот и он, старомодный, покрытый сверху черепицей, а внизу укутанный зеленью. Такому строению в равной степени место как на радужной открытке, так и на экране кинотеатра в каком-нибудь жутком триллере. Всё зависит от того, под каким углом смотреть на него. Трубы, что венчали здание, могли бы медленно выдавливать из себя зелёный дымок, исходящий от кипящих в котле зелий, а могли бы самый обычный, серый, знаменовавший, что в доме топится камин и уже почти готов ужин. Кусты же, обильно рассаженные то здесь, то там, казалось скрывают в себе что-то, но сложно понять: волшебных эльфов и крохотных фей или какого-нибудь маньяка-шизофреника с топором. А вот ящик для писем на двери был по-видимому самый обычный, по крайней мере, так можно было думать судя по щели, расположенной с этой стороны. Простая, обрамлённая рамкой из некого подобия бронзы. А чуть выше, номер жилища: девятка и слегка покосившаяся в её сторону семёрка. Кулак четырежды соприкоснулся костяшками пальцев с деревянной плоскостью, не пускавшей меня внутрь, оповестив хозяев, что к ним посетители. Долго ждать не пришлось. Вскоре раздался знакомый голос, сварливый и скрипучий. Шарканье по полу. Следом старушечье: «Иду, иду». Вспотевшая ладонь сейчас сжимала в кармане привычную округлую форму: металлический корпус с ремешками по двум краям, словно стремясь запомнить, каковы на ощупь старые дедовские часы. В конце концов, не побежит же она прям завтра продавать их. Выменяю в конце месяца с первой зарплатой на деньги обратно.
В лицо ударил свет, яркий, жалящий с непривычки глаза. Пришлось скорчить страшную рожу, щурясь и прячась от него за ладонью. Видимо это произвело эффект на бабку, которая, может и почудилось мне, но даже немного струхнула сперва. Но миг спустя, когда зрение адаптировалось и удалось сконцентрироваться и подробно изучить, какая же сейчас у неё гримаса, не обнаружил и признака страха. Дружелюбное выражение, спокойное, без той улыбки, что обычно возникает при виде знакомых.
- Это ты? – с лёгким недоумением в интонации произнесла она и поколебавшись добавила: Сосед…
Пока я шёл сюда, совсем и не думал о том, что буду говорить и как начну свой спич. Из головы вылетели все нужные слова, прорезалась нерешительность. Но чувство несправедливости, злость вкупе с ним, держали меня за лопатки, заставляли нависать грозной скалой над будто бы выточенной из хрусталя фигуркой пожилой женщины. Ясные глаза той, как утреннее июньское небо, пахнущее свободой, уставились в самую душу. И не дожидаясь, когда же наконец соберу воедино царящее в голове безобразие, хозяйка задала очередной вопрос:
- С какой целью пожаловал… ко мне?
На последнем слоге послышалась едва уловимая дрожь, такое лёгкое дребезжание в тембре, когда человек изо всех сил сдерживает рвущийся из вне сквозь поры кожи холод, когда сопротивляется вырывающему лоскуты тепла порыву неприветливо-стылого ветра. На улице и в самом деле, несмотря на тёплое время года, было довольно прохладно.
- Так поздно, - не дав мне опомнится, добавила она.
Взгляд непроизвольно дёрнулся в сторону неба, помрачневшего к данному часу. Там, среди россыпи звёзд, хитро улыбался месяц. Вот какая штука, добрый мой приятель, подвешенный наверху и скалящий зубы, в голове у меня помещается теперь ума больше в несколько раз, чем в те годы, когда на ногу могла налезть туфля золушки. Но тот я, круглощёкий и загорелый, полный энтузиазма и с искрой в глазах, был бы очень кстати при планировании этого визита. Он бы подсказал, шепнул бы тихо на ушко, что помнил я много лет тому назад, но совсем забыл. Хорошо взять бутылочку вина и заглянуть к приятелю в такую минуту. Тебе даже будут рады и накроют на стол. Но если ты хочешь навестить человека пожилого, изволь делать это до того, как солнце скроется за горизонтом. Когда дети ещё досматривают передачки по телевизору с надёрнутой на чью-то руку тряпичной куклой, их дедушки с бабушками уже отходят ко сну. Так ведь было и со мной, когда приходилось гостить у родителей отца или же матери. Темнота – друг молодёжи, но страшный враг старости.
Осознав ошибку, я засуетился. Не хотелось предстать в глазах соседки бестактным невоспитанным юношей, несмотря на всё то, что заставило меня прийти к этому дому и постучаться в дверь. Потому выдернул скоро руку из кармана и вытянул резко вперёд. Костяшки моего кулака зависли в десятке сантиметров от её носа. Пальцы сковывали ремешок, который, кажется, уже насквозь пропитался потом. Металлический корпус заколебался влево-вправо, демонстрируя циферблат глазам пожилой женщины. Щурясь, та стала разглядывать, что же это такое, а поняв, почему-то испуганно и непонимающе глянула мне в лицо.
- Это вам, - ответил я на её немой вопрос. – Это самое ценное, что было у меня. Возьмите.
- Не надо. Зачем? – запинаясь скоро залепетала старушка. – Почему?
- В знак уплаты долга, - парировал уверенным голосом с как можно более холодными интонациями.
Её лицо побледнело отчего-то. Женщина сделала шаг назад, выставив руки перед собой и запричитала:
- Не нужно. Это лишнее. Ради бога…
- Нет-нет, возьмите, я настаиваю.
Не хотелось уступать и оставаться и впредь в статусе должника. Казалось вот-вот она захлопнет дверь, ибо ладони уже вцепились в самый край.
- Вчера в закусочной состоялся разговор, - настойчиво произнес я, сделав решительный шаг вперёд, - не отрицайте этого.
- С кем? - уставившись непонимающе на меня, выпалила соседка.
- Вы сами знаете, - последовал ответ от меня, - Он вышел из забегаловки хмурый, мрачный. Все попытки установить контакт просто разрушились в прах. Он не слышал меня, не смотрел в мою сторону. И потому…
Любопытный и внимательный взгляд впился в меня. Старуха слушала, стараясь не упустить ни одного слова, не прослушать интонации. Обратив внимание на это, выдержал эффектную паузу, подытожил сказанное уже:
- Хочу, чтобы Вы снова поговорили с ним.
- И что же мне сказать ему? – поинтересовалась она.
- Думаю Вы всё и сами прекрасно знаете и понимаете.
Часы снова оказались прям перёд её глазами.
- Не надо, - холодно ответила она.
Я насильно вложил дедовский презент в руку своей собеседницы со следующими словами:
- Это на память. Делайте с ними всё, что вашей душе угодно.
Это было слишком импульсивно, знаю. Но в тот момент, мне почему-то показалось это самым верным решением. Интуиция подсказывала, что так будет лучше, так будет правильно.
Воцарилась пауза, напряжённая, но не длительная.
- Это всё? – нарушила тишину соседка.
- Да, - сказал я, но поколебавшись всё же поправил себя, - Хотя нет. У нас есть традиция. Каждый раз, когда он оказывается в городе, мы встречаемся где-нибудь, чтобы просто посидеть и поговорить за кружечкой лагера. Завтра… Или же нет. Послезавтра. Вечером в конце рабочей смены буду ждать в том самом баре, где сидели, когда отмечали первое своё трудоустройство. Это всё.
- Хорошо, - сказала она спокойным и тихим голосом, - Ну я, наверное, пойду?! Ещё внуков надо укладывать.
Я мило улыбнулся и кивнул головой, прощаясь:
- Доброй ночи!
Дверь закрылась. И всё равно какая-то непонятная пустота осталась на душе, хотя итоги данного рандеву можно обозначить, как наиболее приемлемые для меня самого. Конечно с часами пришлось распрощаться навсегда, но не это не давало покоя. Что-то другое, некая неуловимая тонкая материя, оковывающая душу смирительной рубашкой, заставила обернуться, когда отошёл от дома метров на двадцать. Там в окне, благодаря не задёрнутым шторам, можно было лицезреть живую картину. В холодном синем одеянии, словно в огромном лоскуте ясного летнего неба, сидела она. Согнувшись и прильнув лицом к сжатым в кулаки ладоням, тяжело переживала последствия нашей встречи хрупкая старая женщина. Локти упирались в колени, которые казалось тихонько вздрагивали время от времени. Если бы я был прям подле неё, то могу поклясться, услышал бы всхлипы. Что это, чувство вины или же всё-таки где-то мной была пересечена черта? В любом случае, уже через несколько секунд в комнату ворвалась дочь – полная противоположность своей матери сейчас: сильная, собранная, энергичная, с горящими глазами. Она остановилась, потом словно небольшая ладья, гонимая лёгким ветерком, поплыла неспешно в сторону своей родительницы. Присела рядом и стала что-то быстро лепетать, о чём-то расспрашивать. Получив ответы, она взглянула скоро в сторону окна, после чего стала о чём-то спорить. Когда на раскрытой ладони появились часы, девушка опешила. Рука потянулась к ним медленно, словно бы боясь спугнуть. Не упорхнут уже, не стоит переживать. Аккуратно соприкоснувшись пальцами с холодной металлической поверхностью, кисть зафиксировала предмет. Дочь быстро встала, вышла на центр комнаты и стала там, где больше всего света, под большой люстрой, изучать полученную штуковину. Когда на задней крышке глаза пробежались по тексту гравировки, взгляд снова скользнул в сторону окна. Несколько стремительных шагов и через мгновение шторы были задёрнуты, а я, обескураженный внезапно прервавшимся представлением, тихо побрёл домой.
Сейчас, когда ночь вступила в свои права полностью, погружая город в непроглядный мрак, а свет, исходящий из окон жилищ и расставленных по краям дороги фонарей, пытался ещё хорошенько повоевать за власть (само собой безуспешно), можно было наблюдать нечто совсем удивительное. На ближайший километр раскинулись крохотные одноэтажные и двухэтажные постройки. Но там, за пределами нашего района стремились ввысь многоэтажки. Они окружили это местечко, ещё отдающее провинцией, со всех сторон, взяли в плотное кольцо, диктуя основной мотив новейшего времени. Цивилизация ступает тяжёлой поступью, отдаваясь гулом в ушах. Этот её шаг не смолкает даже ночью, доносясь издали шумом дорог и работающих двадцать четыре часа в сутки предприятий. И кажется, что не осталось места ничему простому, людскому, идущему с нами с древних времён. Как будто душу нашу хотят выкорчевать, вставив на её место что-то суррогатное, более целесообразное по их соображениям и расчётам, некий имплант. Религией стала наука и нет места божествам, кроме тех, что скрываются внутри наших тел или же пёстрых глянцевых телеэкранов. Но не дают мне покоя эти высотки, так рвущиеся к небесам. Люди стремятся купить себе место поближе к Богу?
В дом зашёл так же, спокойно, перешагнув порог чуть ли не на цыпочках. Прокрался мимо входа в кухню и уже шагнул на лестницу, когда понял, что родители были там. Они стояли посреди обители сковородок и кастрюль, и выразительно молчали. Видимо перед самым моим приходом состоялся очень напряжённый разговор. Отец облокотился на столешницу, застыл как мим, желающий достичь максимального сходства со статуей. Мать же, опёрлась спиной о стену, внимательно и не часто моргая, изучала кафельную плитку на полу. На моё появление никак не отреагировали, по всей видимости даже не заметив его. Потому я остановился на первой ступеньке и сдерживая своё дыхание максимально, чтоб и дальше не привлекать внимание, прислушался к происходящему. Первой заговорила мать:
- Сегодня он буквально ворвался, вбежал к себе. Я не видела, лишь поняла это по стуку дверей поочередному внизу и наверху. Поднялась неспешно вслед за ним. Это было примерно в полдень. Стояла, не решаясь войти за дверью с полчаса точно.
И только сейчас нос уловил запах сигаретного дыма. Отец никогда не увлекался подобным, а мать бросила это дело много лет назад, ещё во время моей учёбы в школе. Снова начала? Но что вдруг? Она продолжила:
- В комнате всё было как раньше. Как всегда, но…
- Но как-то иначе, - перебил её речь мужской голос.
- Именно, - согласилась мама, - что-то не так, но что, не пойму никак. Села на край кровати и так просидела час, не меньше.
И ведь правда. Снова сквозь сон, когда голова уже начала проходить после визита к врачу и криков «обезумевшего» ребенка, видел её. Фарфоровой фигуркой, нависшей над моим телом, тёплым и нежным взглядом как пледом она укрыла своего сына. Какая-то едва уловимая непонятная печаль была в этих глазах.
Не став слушать, чем всё закончится, поднялся к себе и взялся снова за писанину.
***
Сложно сказать, что именно разбудило меня посреди ночи. Однако сны были неприятные, тревожные. Хотелось вскочить, включить тут же свет и так просидеть до самого рассвета. Видно было паршиво и глаза с трудом выявляли во мраке предметы. Решил привстать, заняв в кровати положение полулёжа. Ожидаемо раздался скрип, после чего со стороны двери я услышал довольно громкий вздох, и следом голос отца начал вещать:
- Сынок, ты очень пугаешь маму. Это больше не может продолжаться.
Далее на некоторое время воцарилось молчание. И только сейчас заметил в проходе знакомый силуэт. Даже в этом тёмном пятне чувствовалась усталость. Общая вялость, в том числе и в интонациях, была ли тому виной или же запах алкоголя, медленно прокравшийся в мои ноздри?
Тишину нарушило покашливание. Он продолжил:
- Это не нормально, что ты живёшь до сих пор с нами. Тебе пора двигаться дальше…