С приходом всего лагеря в бараки начинался оживлённый шум: треск ручных мельниц, наделанных из консервных банок. Все мололи принесённые зёрна ржи, получалась мелкая крупа. По пути домой каждый старался принести вязанку дров. Сразу же растапливали в бараке две печи с большими кухонными плитами. Одни мололи, другие уже варили ржаную кашу. Мы же, тридцать человек ослабших скелетов, завидовали теперь тем, кто ходил на такую "блатную" работу и был сыт. Но, всё-таки, нас жалели и давали понемногу ржи и своих мельниц. С большим трудом, из последних сил стараешься смолоть, не потеряв ни одного зерна. И вот, наконец, сваришь котелок ржаной каши. Хоть и без соли, а какая вкусная она была! Казалось, что вкуснее неё нет ничего на свете! С этой ржаной каши мы начали поправляться, да и погода стала теплее - в феврале уже таяло.
Вскоре меня стали брать на работу, хотя кожа на костях так присохла, что, кажется, она была омертвевшая - бесчувственная и непослушная моему желанию. Беру лопату, а руки, вроде, не мои - не держат. На станцию нас таких не брали, а водили чистить улицы от вытаявшего мусора, очищать аэродромные площадки. И вот, к моему удивлению, я как бы воскрес из мёртвых, стал чувствовать себя лучше. Иногда найдёшь кусок хлеба в мусорном ящике, или картофельные очистки... Это было дополнением к суточному двухсотграммовому пайку хлеба. Я опять стал двигаться на ногах, хотя и был очень слаб и похож на скелет.
За забором от нашего барака находился еще один русский лагерь военнопленных. На работу их водили мимо нашего барака в проделанную в заборе дыру. Когда мы их увидели впервые, подумали, что это власовцы из Русской освободительной армии, воевавшей против Советской Армии в союзе с немцами. Морды у всех красные, обмундирование хорошее... Они обиделись, когда мы их назвали власовцами - оказалось, что в их лагере командование и охрана были австрийские. Обращались с ними очень хорошо, одевали и кормили досыта, никогда не били. У всех на зиму был запас картошки по 10-15 пудов. Колонну сто человек вели двое австрийцев с винтовками. Плен тут был не то, что в немецких концлагерях. Они не видели ни виселиц, ни расстрелов, ни газокамер, ни отравленных продуктов и ежедневных побоев полицаями, охраной и десятниками. Австрийцы - по-настоящему культурный и сознательный народ.
31 МАРТА 1945 ГОДА.
Уже зеленела трава, когда нас вывели из Новой Вены и повели куда-то на северо-запад. Лагерь, охраняемый австрийцами, остался, наверное, до прихода Советских войск. Охране и командованию лагеря было не страшно и не стыдно передать пленных русскому командованию.
Мы шли по ровной зелёной долине, ничего не подозревая о будущем. Вскоре вошли в небольшое село, где располагалась эсэсовская [автор неоднократно пишет "эсовская", беру на себя смелость исправить] немецкая воинская часть со знаком (на грудях и фуражках) скрещённых костей и черепа. Нашу колонну остановил генерал СС, допросил коменданта лагеря: кого ведёт такая сильная охрана с пулемётчиками, автоматами и овчарками? Потом приказал завести всех в укромное место и расстрелять "этих собак". Впереди колонны шёл Петя, которого все уважали. Он знал несколько иностранных языков (в Советской Армии был полковником), передал по колонне готовиться к расстрелу. По возможности, кто-нибудь сумеет остаться в живых среди трупов убитых, а потом сообщить своим, где расстрелян лагерь.
Прошли мы два километра и вот - ущелье между двух сопок. Нас загнали туда, поставили станковый пулемёт, вложили ленту, пулемётчик лёг к пулемёту. Охрана с собаками рассыпалась по сопкам. Всё было готово к расстрелу, но комендант не решился выполнить приказ генерала СС без вышестоящего начальника лагеря Гопмана. Им был пожилой австрийский полковник, участник войны 1914 года, уже старичок. Три года был в России в плену. Он ехал позади на легковой машине.
Что за это короткое время творилось среди нас! Одни говорили: "Ну слава Богу! Отмучались. Хорошо умереть на зелёной поляне среди сопок, освещенных ярким весенним солнцем!". Другие заводили с мата, называя сказавшего это дураком: "Три года мучались, а тут остались, может, дни до конца войны! И вы славите Бога о смерти?". У кого было закурить, завёртывали папиросу, а остальной табак раздавали: "Нате, перед смертью затянитесь!", одни стояли, другие сидели, некоторые нашли ложбинки и легли, надеясь остаться невредимыми. Лица их были грустными, губы тряслись. Ненависть к немцам нервировала каждого. Я и Саша Акинфин сели на камень против ствола пулемёта. На случай стрельбы: чтобы скосили сразу насмерть и долго не мучаться перед смертью. Но вот, к ущелью подлетела машина Гопмана, комендант доложил о приказе генерала СС.
Гопман не хотел уничтожения русских. Он сам три года был в плену у русских и его содержали хорошо, сохранили жизнь. Он начал нервничать и расхаживать от машины то в одну сторону, то в другую. Потом остановился, снял очки, смотрит на нас (а нас ведь было тут несколько сотен человек), опять прошёлся несколько раз, решая, что делать. И, наконец, сказал стоявшим офицерам лагеря: "Я не хочу быть человеком со звериной повадкой, чтобы уничтожить безвинных людей! - Приказывает, - Сейчас же вывести людей из ущелья и сопровождать в другом направлении: в горы Альпы. Расстрел я отменяю!". За каких-то пять минут была снята с сопок охрана, убран пулемёт.
К нам в ущелье пришёл переводчик, по национальности поляк, Казимир Дубровский. Велел выходить и строиться в колонну по пять. Но тут на него набросились, стали обзывать немецким прихвостнем, людоедом, кто как мог... Выходить из ущелья отказались: "Расстреливайте, гады! Вы звери, а не люди! Но придёт скоро тот день, когда за нас вам отомстят! Найдут каждого, где бы вы ни были!". Дубровский пошёл и доложил обо всём Гопману: "Пленные не хотят выходить. Просят расстрела... ". Гопман приказал применить силу. Тогда ворвался конвой, начали пинками, прикладами выгонять сопротивляющихся выходить.
Построенную колонну быстро повернули в противоположную сторону (на юг), и гнали с такой поспешностью, насколько хватало сил переставлять ноги изморённым пленным. Это, видимо, было целью Гопмана: быстрее скрыться от эсэсовцев [автор снова пишет "эсовцев"]. Вскоре мы оказались в Альпах. Загнали в первое ущелье, где дали отдохнуть с час времени. Шли по Альпам пять дней.
Если бы не быть пленным, или, хотя бы, не изморённым скелетом, то было бы чем поинтересоваться в такой красоте природы красавиц Альп, которой я здесь не опишу. Кое где попадались селения и, даже, заводы.