Татарин, провозгласивший себя умным, пукнул в информационное пространство короткую как первомайский лозунг статью «Как из школьных учебников по литературе выбросили Бориса Полевого, за оставили Солженицына».
Нет. Он не сравнивает литературные достоинства произведений двух писателей. Он приводит вот эти фотографии
и на основе них приходит к следующим выводам.
Это Борис Полевой - фронтовик, Герой Социалистического Труда, Кавалер трёх орденов Ленина, самая знаменитая его книга - это "Повесть о настоящем человеке". Стоит ли говорить, что он был патриотом, и всю жизнь работал во благо своей страны.
А это Александр Солженицын, он же лагерный стукач под оперативной кличкой "Ветров". Солженицын решив соскочит с фронта, придумал писать письма своим друзьям, где вовсю ругал советскую власть, прекрасно понимая, что во время войны любое письмо читается. А на допросе пытался заложить своих друзей, якобы они были с ним заодно.
Сколько людей Солженицын сдал в лагерях история умалчивает, но видимо много, так как в местах заключения, работал только на хлебных местах, например хлеборезом!
Также Солженицын призывал США сбросить атомную бомбу и т. д.
Дальше сплошь восклицания и риторические вопросы типа «Куда смотрит Минпросвещения?»
По поводу школьной программы писать не стану, не считаю себя достаточно компетентным, но приведу другое сравнение, на мой взгляд, более корректное, и уж точно более содержательное и аргументированное.
Биографии этих двух писателей до определенного момента очень схожи.
Борис Полевой в годы Великой Отечественной войны находился в действующей армии в качестве корреспондента «Пролетарской правды», с конца октября — газеты «Правда», в том числе на Калининском фронте (1941). Первым написал о подвиге 83-летнего крестьянина Матвея Кузьмина, повторившего, по мнению писателя, подвиг Ивана Сусанина.
В 1945 году был прикреплён к Первому Украинскому фронту, среди прочего, одним из первых описал ужасы только что освобождённого Освенцима.
Василий Гроссман с августа 1941-го по август 1945 года служил специальным военным корреспондентом газеты «Красная звезда» на Центральном, Брянском, Юго-Западном, Сталинградском, Воронежском, 1-м Белорусском и 1-м Украинском фронтах. В 1942 году написал повесть «Народ бессмертен», ставшую его первым крупным произведением о Великой Отечественной войне.
Во время битвы за Сталинград В. С. Гроссман находился в городе с первого до последнего дня уличных боёв. За участие в Сталинградской битве, в том числе в боях на передовой линии обороны, награждён орденом Красной Звезды. В 1943 году ему было присвоено звание подполковника.
В. С. Гроссман был в числе корреспондентов, первыми ступивших в освобождённые советскими войсками концлагеря Майданек и Треблинка. Описание увиденного в Майданеке было поручено Константину Симонову, а о Треблинке в конце 1944 года Гроссман опубликовал статью «Треблинский ад», открывшую тему Холокоста в СССР.
О Борисе Полевом узнали за рубежом после того, как он написал книгу о Нюрнбергском процессе, на котором присутствовал в качестве корреспондента. Написанная всего за девятнадцать дней «Повесть о настоящем человеке», обеспечила писателю всеобщую славу. Она принесла Полевому высокую награду – Сталинскую премию, которую ему вручили в 1947 году.
Это произведение долгое время оставалось настольной книгой советской молодежи. В 1948 году повесть была очень удачно экранизирована, одноименный фильм собирал полные залы зрителей.
Теме войны были посвящены и очередные произведения: книга прозы «Мы – советские люди», за которую автора повторно наградили Сталинской премией, и роман «Золото». В 1959 году Полевой выпустил свои знаменитые «Американские дневники», за которые получил Международную премию Мира. Также стоит отметить его роман «Глубокий тыл» и повесть «Доктор Вера». Накопившиеся за творческий период документальные заметки и очерки легли в основу известного романа «На диком бреге». С 1962 года и до самых последних дней Борис Николаевич возглавлял редакцию журнала «Юность».
На мемориале Мамаева кургана выбиты слова Гроссмана из его очерка «Направление главного удара»: «Железный ветер бил им в лицо, а они всё шли вперёд, и снова чувство суеверного страха охватывало противника: люди ли шли в атаку, смертны ли они?». Повести «Народ бессмертен», «Сталинградские очерки», другие военные очерки сложились в книгу 1945 года «Годы войны».
С 1946 по 1959 год Гроссман работал над дилогией «За правое дело» и «Жизнь и судьба». Эпический роман «За правое дело» (1952), написанный в традициях Л. Н. Толстого и повествующий о Сталинградской битве, Гроссман вынужден был переработать после разгромной критики в партийной печати.
Полевой в 1962 году возглавил журнал «Юность».
Вот как об этом периоде пишет Вячеслав Огрызко в статье «Законченный циник, но дьявольски талантлив: Валентин Катаев».
«Катаев, чтобы ускорить процедуру своего нового назначения, в конце 1961 года подал заявление об уходе из «Юности». Естественно, это тут же породило массу новых интриг. Одни группировки повели борьбу за освободившееся кресло в «Юности». Это место очень хотел занять, в частности, Сергей Преображенский, которого ещё в начале 50-х годов партаппарат приставил сначала к Александру Фадееву. Катаев держал его в своих заместителях только потому, что он неплохо разбирался в хозяйственных проблемах, но творческие вопросы ему никогда не доверял. Но у Суслова объявился свой кандидат. Он предложил Бориса Полевого. Назначение состоялось 4 января 1962 года.
Конечно, Полевой был никудышным писателем. Но его, как и Катаева, в своё время на чём-то повязали. Он не раз выполнял за границей деликатные поручения Суслова. А главное – Полевой мог обеспечить в «Юности» преемственность и при необходимости обуздать «звёздных мальчиков». Кстати, время показало, что Полевой, когда властям это было нужно, в отличие от Катаева не церемонился ни с Аксёновым, ни с Евтушенко, ни с другими любимцами «Юности». Надев на себя маску либерала, он порой действовал похлеще, чем какой-нибудь Катаев или Грибачёв. Чего стоила история с повестью Аксёнова «Золотая наша железка». Усмотрев в ней крамолу, Полевой не просто отказался печатать эту вещь, а вернул автору с оскорбительными своими замечаниями, сделанными на полях рукописи. Так что Суслов знал, кем заменить Катаева в «Юности»».
Сомневаться в абсолютной лояльности Полевого к власти оснований у Суслова не было.
В 1955 году Полевой и несколько других советских литераторов посетили Нью-Йорк, где отрицали все слухи о казнях еврейских писателей. На вопрос Говарда Фаста, что случилось с его другом, писателем Львом Квитко (расстрелян в 1952 году) Полевой ответил, что он в добром здравии и проживает в том же доме, что и сам Полевой.
История сохранила нам письмо Бориса Полевого в ЦК КПСС.
Секретно
Через писателей-друзей Запада Союз писателей СССР уже давно был осведомлен, что связанные с Соединенными Штатами реакционные силы, действующие в комитете по Нобелевским премиям, предполагают в пику Советскому Союзу дать премию по литературе Борису Леонидовичу Пастернаку за его творческую деятельность, а также за его не опубликованный в Советском Союзе, но широко и сенсационно публикующийся в западном мире роман «Доктор Живаго». Друзья предупреждают, что из этого на Западе может быть сделана новая антисоветская сенсация, поводом к которой будут разговоры об отсутствии свободы творчества в Советском Союзе, о зажиме из политических соображений ряда писателей и т.д. …
Ставя Центральный Комитет в известность об этом, хотелось бы получить указание, какую позицию мы должны заранее занять в этом вопросе и какие меры нам следовало бы предпринять».
А на общемосковском собрании писателей 31 октября 1958 года, о котором я уже рассказывал в статье «Нам следует обратиться к правительству с просьбой лишить Пастернака советского гражданства! (Аплодисменты)». , Борис Полевой заявил:
«Холодная война тоже знает своих предателей, и Пастернак, по существу, на мой взгляд, это литературный Власов, это человек, который, живя с нами, питаясь нашим советским хлебом, получая на жизнь в наших советских издательствах, пользуясь всеми благами советского гражданина, изменил нам, перешел в тот лагерь и воюет в том лагере. Генерала Власова советский суд расстрелял, и весь народ одобрил это дело, потому что, как тут правильно говорилось,— худую траву из поля вон. Я думаю, что изменника в холодной войне тоже должна постигнуть соответствующая и самая большая из всех возможных кар. Мы должны от имени советской общественности сказать ему: «Вон из нашей страны, господин Пастернак. Мы не хотим дышать с вами одним воздухом»».
Встречался с Сусловым и Гроссман.
Рукопись продолжения опубликованного в «Новом Мире» романа «За правое дело» — романа «Жизнь и судьба», носящего резко антисталинский характер, над которым писатель работал с 1950 года, была отдана автором для публикации в редакцию журнала «Знамя». В феврале 1961 года были конфискованы копии рукописи и черновики при обыске КГБ дома Гроссмана. Была изъята и копия романа, находившаяся для перепечатки в редакции журнала «Новый Мир». Главный редактор журнала «Знамя» В. М. Кожевников сам отдал свой экземпляр в КГБ.
«Потом я узнал, что роман арестован. – Пишет Борис Ямпольский в статье «Последняя встреча с Василием Гроссманом». - С тех пор в обиходе появилось словечко “репрессированный роман”. Пустил его, как говорили, “дядя Митя” — Дмитрий Поликарпов, бывший в то время заведующим отделом культуры ЦК КПСС и сыгравший в этой операции ключевую роль. ...
Уже после его смерти я узнал, как однажды днем на Беговую пришли два человека.
- Нам поручено извлечь роман.
Вот именно так они сказали: извлечь, — и предъявили ордер на обыск. Забрали не только все копии, но и черновики, и материалы, а у машинисток, перепечатывавших роман, забрали даже ленты пишущих машинок».
И самое удивительное, что это было время, когда были опубликованы “Один день Ивана Денисовича”, “Матренин двор” и “Случай на станции Кречетовка”, когда поговаривали вообще о ликвидации цензуры, именно в эти дни в нашем чудовищно путаном обществе арестовали роман Гроссмана, негласно репрессировали его имя.
Пытаясь спасти свою книгу, В. С. Гроссман писал Н. С. Хрущёву:
«Я прошу Вас вернуть свободу моей книге, я прошу, чтобы о моей рукописи говорили и спорили со мной редакторы, а не сотрудники Комитета Государственной Безопасности.… Нет правды, нет смысла в нынешнем положении, в моей физической свободе, когда книга, которой я отдал свою жизнь, находится в тюрьме, ведь я её написал, ведь я не отрекался и не отрекаюсь от неё.… Я по-прежнему считаю, что написал правду, что писал её, любя и жалея людей, веря в людей. Я прошу свободы моей книге».
В конечном счёте, Гроссмана принял член Политбюро М. А. Суслов, огласивший подготовленное референтами (сам он роман не прочёл) решение о том, что о возврате рукописи «не может быть и речи», и что роман может быть напечатан в СССР не раньше, чем через 200—300 лет.
А Полевой занимался теперь, в основном, своей административной деятельностью.
Еще один эпизод поведал нам Дмитрий Петров в книге «Василий Аксенов. Сентиментальное путешествие».
«В статье «Иосиф Бродский» («Строфы века. Антология русской поэзии») Евтушенко вспоминает, что после возвращения поэта из ссылки в Архангельской области они с Аксеновым убедили главреда Полевого напечатать его стихи в «Юности». «Его судьба могла измениться, – считает Евтушенко, – но… Полевой… попросил исправить строчку "мой веселый, мой пьющий народ" или снять одно из стихотворений, Бродский отказался». Фактически то же говорит и хорошо знающий и Аксенова, и Евтушенко, и Бродского тогдашний редактор отдела поэзии «Юности» Юрий Ряшенцев. Легальным поэтом Бродский не стал».
Гроссман продолжал писать.
«“Мама”. Сильный и страшный рассказ о том, как в Британии туманной, на Темзе, в семье работника советского торгпредства родилась девочка и в младенческом сне видела белые чайки над Темзой. Как раз в эти дни его неожиданно отозвали в Москву и по приезде арестовали вместе с молодой женой, и девочка попала в детский дом. И вот однажды в том замоскворецком переулке, где был этот детский дом, появилось военное оцепление. Говорили, что в детском доме чума, а это Ежов с супругой приехали выбирать приемную дочь и выбрали эту девочку. И как потом снова все повторилось, и забрали уже Ежова. До сих пор помню пронзительное описание обыска в этой высокой квартире, где только накануне были Сталин, Молотов и Каганович. И снова девочка в детском приюте где-то в Туле и вырезает из старых желтых газет портрет, уверенная, что это ее отец.
Рассказ о старой большевичке Надежде Борисовне Алмазовой, которая получила комнату в новом доме на Юго-Западе, вскоре умерла, и как после смерти приходит на ее имя письмо. Это воскресенье, и соседи ее по коммунальной квартире играют на кухне в подкидного дурачка, игра прерывается приходом почтальона. Письмо вскрывают, а там извещение, что Алмазов — муж Надежды Борисовны — посмертно реабилитирован. Слесарь — житель квартиры — говорит: “Ладно, завтра пойду в домоуправление и отнесу письмо”.
Рассказ заканчивается возобновлением подкидного дурачка:
“- А кто сдает?
- Кто остался, тот и сдает”.
Это были именно те слова, которые входят, как копье, в сердце.
Но Гроссмана забыли, его как бы не существовало. И даже в статьях о военной литературе, где он, бесспорно, был первым, самым крупным художником этой войны, встречалась все реже и реже его фамилия. Нет, он не был под официальным запретом, но как бы и был. Редкий рассказ вдруг прорывался в “Новом мире” или в “Москве”.
«И вот теперь, в нашу последнюю встречу, он мне с бессильной мольбой сказал:
- Мне хочется работать над рукописью, исправлять, переделывать, а нет ее. – Пишет Ямпольский.
И все-таки мне кажется, он записывал исправления, новые строки, эпитеты, совершенствуя, шлифуя, заостряя, как это делал в свое время до самой смерти, работая над рукописью “Мастера и Маргариты”, Михаил Булгаков. Это ведь как дыхание.
Изо дня в день работа над романом, который не может быть, ни за что не может быть напечатан, фанатичная, безумная работа над фразой, над словом в этой как бы не существующей книге, полный отказ, уход из жизни, почти уход в небытие, в сотворенный тобою мир, дерзость, святость…
Что же должен был пережить, передумать писатель, когда забрали у него то, чем он жил десять лет, все дни и ночи, с чем были связаны восторги и страхи, радости, печали, сны».
В 1969 году Борис Полевой занял пост председателя Правления Советского фонда мира. Он - член бюро ВСМ и Президиума Советского комитета защиты мира. С 1967 года был секретарём правления Союза писателей СССР, с 1952 года — вице-президентом Европейского общества культуры. Депутат Верховного Совета РСФСР (1946—1958).
Гроссман жил другой жизнью.
Ямпольский: «Дверь открылась, Василий Семенович, очень похудевший, печально улыбался, словно до того, что я пришел, случилось что-то, что я должен был уже знать и к чему и относилась эта печальная безнадежная улыбка, и только я сказал: “Добрый вечер!” — и, возбужденный встречей, громко, бурно заговорил, он приложил палец к губам и молча провел меня через тесную тусклую прихожую в слабо освещенную, полную теней, неубранную, неустроенную комнату, где на столе уже приготовленный заранее лежал лист бумаги, на котором красным карандашом крупным ломаным почерком было написано: “Боря, имейте в виду, у стен могут быть уши”.
Я молча взглянул на него, и он на меня. И чтобы все-таки что-то сказать, я произнес: “Понятно”. Ладно, — пусть они запишут это “понятно”, а что “понятно” — ведь непонятно.
А литературные палачи сменяли друг друга с железной неумолимостью, становились все мельче и ничтожнее. Они вырождались из кобры в клопа. Сначала были те, которые сами умели писать, но и убивать хорошо умели, а потом те, которые не могли писать, а только убивать. А теперь те, которые не могут ни писать, ни убивать, а только кусать.
Гремели литературные диспуты, симпозиумы, форумы, кипела муравьиная суета, паучья толкотня, подымали на щит жуликов, мазуриков, ловчил, печатали миллионными тиражами и награждали государственными премиями книги, набитые ватой, а Василий Семенович Гроссман в своей тусклой сумрачной комнатке выстукивал одним пальцем на своей старой разбитой машинке слова, которые будут сжимать сердца людей и через сто лет.
И сколько я после о нем ни думал, я почему-то всегда вспоминал его именно тем пожилым усталым солдатом, спокойно делающим свое солдатское дело, мудро вглядываясь в войну. Это тогда он мне сказал:
- Я пишу только то, что видел, а выдумать я мог бы что угодно.
Голос его - глухой, сильный, глубокий, и слова всегда какие-то крутые, подлинные, как крупнозернистая сталь, только добытая на копях, только отколотая от материка земли. Слово, которое он произносит, обработано и весомо и ложится в фразу, в разговор, как отесанный камень или кирпич на стройке, слово к слову, в крепкий, нерушимый ряд, их не сдвинешь, и они никогда не славируют, и он никогда не откажется от них.
Я часто видел его в годы его главного творения, Главной книги, и он похож был скорее на каменотеса; казалось, большие, сильные рабочие руки его держали молот и долото, но не хрупкое, обмокнутое в чернила перо. Он, казалось, строил в это время грандиозный Собор, и эта книга его, не увидевшая света, и была Собором, величественным, современным, суровым и светоносным. В ней впервые и до сих пор, хотя прошло уже пятнадцать лет, единственный раз была сказана вся правда о происшедшей великой и страшной войне.
Не было обычного торжественно печального подъема знаменитых похорон, а как-то тихо, таинственно. Одна женщина сказала:
- Так хоронят самоубийц.
И после смерти его продолжали втихую душить. В редакции “Литературной газеты” долго судили-рядили как давать некролог — с портретом или без. Указаний на этот счет не было, и напечатали на всякий случай без портрета. “Советская культура” неожиданно дала портрет, получился конфуз, но редактор “Литературной газеты” легко его перенес: у него было чувство своей правоты, чувство политической перестраховки, а значит, и превосходства.
Все наши муки, горе, сострадание, жизнь и смерть в последние десятилетия каким-то образом связаны с этим конференц-залом. Здесь шли те долгие безумные собрания и убийственные обсуждения, именно здесь и состоялось то заседание Секретариата, на котором Первенцев назвал Гроссмана идеологическим диверсантом, а Фадеев сказал, что стоило нам на минуту отвлечься, как выполз национализм Гроссмана.
Как раз в час похорон на свое очередное заседание собирался Секретариат. Они торопились мимо гроба, собираясь поодиночке. Первым появился Вадим Кожевников. Он прошел деловым шагом, даже не остановившись возле распахнутой двери в конференц-зал, он прекрасно знал, что тут происходит и какое он лично имеет к этому отношение, выдав доверенную редакции рукопись романа карательным органам. Лицо с крепкой, натянутой, как ремень, кожей ничего не выражало, кроме вечного недовольства, словно он все время жевал дерьмо.
Вот Грибачев…. Недавно было его письмо в “Литературную энциклопедию” с протестом против статьи о Гроссмане, который уже десять лет ничего не пишет.
Подошел и Б. Полевой с прищуренным прикрытым глазом, с лицом, приснившимся в дурном сне, и как бы сочувственно послушал и пошел дальше.
Там, в убранных коврами уютных барских апартаментах, они сидели в глубоких кожаных креслах вокруг массивного министерского дубового стола, и из огромных окон ровно лился спокойный солнечный свет сентября.
О чем же они там говорили в солнечном кабинете, как могли рядом с гробом своего коллеги обсуждать свои мелкие хищные вопросики, и какими бесчувственными, зачерствелыми должны были они быть, какими выжатыми лимонами, сколько унижения, презрения от высших должны были они вытерпеть, сколько их должны были топтать в тех высоких кабинетах, через какие страхи должны были они пройти, чтобы все живое из них выутюжить, вычерпать и чтобы они стали только винтиками этой бесчеловечной машины".
Как-то так.
Надо признаться, что у меня была своя версия по поводу литературных премий, и я вложил ее в уста одного из главных героев своего романа «Апокриф» увлекательного приключенческого чтива с элементами детектива, драмы, триллера и боевика.
Вот она.
«- А «Полигон» это что? – Поинтересовалась Тамара.
- Это выставочный зал такой, временный, на территории бывшего завода, в цеху, который работяги называли «полигоном». Когда завод работал, в нем испытывали конечную продукцию. Его (завод) сейчас кто-то выкупил, и будут перестраивать в торгово-развлекательный центр. А в цеху в течение месяца будет устроена выставка современного провинциального искусства. – Ответил «Татушка» вместо Антона, проявив свою осведомленность. – Придумал уже, что ваять будешь? – Спросил он у «Тохи».
- Какой там! Голову сломал. Ничего путного на ум не приходит. Если «по чесноку», не знаю даже писать что-нибудь или инсталляцию какую-нибудь замастрячить. Как думаешь, Том. – Обратился художник к подруге.
- Предмет изобразительного искусства – товар, - ответила историк после короткой паузы - чтобы его продать, нужно найти потенциального покупателя, понять его желания и удовлетворить их. А чтобы его продать выгодно, надо добиться известности. Чтобы добиться известности, мало быть хорошим мастером своего дела, будь то мастером слова или мастером кисти, неважно. Хочешь стать известным, будь либо лоялен власти…. Хотя, нет, мало быть лояльным. Нужно быть льстивым. Тогда ты получишь ее материальную поддержку, в виде заказов, а, по прошествии времени, и признание, в виде разного рода внутригосударственных премий, что-то похожее на юбилейную медаль «За безупречную службу», которые выдают в армии.
Не нравится этот путь. Будь оппозиционным…. Хотя, тоже нет. Мало быть просто оппозиционным власти. Надо ее ненавидеть, ненавидеть искренне и яростно и, не скупясь, выливать эту ненависть на полотно. Это путь к мировой славе, мировому признанию, международным премиям, типа Нобелевской.
Почему одним из самых известных русских писателей за рубежом является Достоевский? Почти все герои его романов – личности мрачные, с двойным дном и с гнильцой; убийцы, как Раскольников или лицемеры и негодяи, как Смердяков. Кроме того все они страдают от неблагополучия окружающего их мира. Но они русские, а «окружающий их неблагополучный мир» это – Россия. Если чье-то знакомство с Россией происходит через чтение Достоевского и ограничивается этим, то его Россия – это неблагополучная грязная и мрачная страна населенная моральными уродами и маньяками.
Ровно по той же самой причине «заграница» раскручивала через вручение Нобелевской премии Бунина с его «Окаянными днями», Пастернака с его «Доктор Живаго», Солженицына и Бродского. Из общего ряда Российских Нобелевских лауреатов выбивается только Шолохов…. А, впрочем, почему выбивается, - возразила Тамара сама себе – Вообще не выбивается. В его «Тихом доне» моральных уродов тоже предостаточно. Он их, большей частью, поместил на белую сторону раздираемого гражданской войной Российского общества, что абсолютно устроило Советскую Власть. Но для всего остального мира все герои «Тихого Дона», и белые, и красные, и моральные уроды – Россияне. Так, что и вручение Нобелевской премии Шолохову тоже не выбивается из тренда.
Самым известным и успешным Российским художником за бугром стал Илья Кабаков. Этот милый и добродушный, с лица, человек люто ненавидит все Советское и в каждой своей работе, будь то картина или инсталляция, демонстрирует эту ненависть всеми доступными ему средствами».
Еще одно доказательство верности этой версии я привел в статье: «Неприятное послевкусие Нобелевки».
Многие слышали о том, как трудно пробивали дорогу к своим читателям эпохальные произведения Пастернака, Солженицына и одного из героев этой статьи Василия Гроссмана. И понятно, почему.
А вот чем пришелся не ко двору партийным функционерам роман "Брестская крепость", тот самый, по которому не так давно был снят одноименный фильм, известно немногим. В то, что такое могло произойти даже верится с трудом.
Я рассказал об этом в цикле статей:
«Камень преткновения. Или почему уничтожили отпечатанный тираж книги «Брестская крепость»»
«Сын полка. Из героев в бандиты и обратно».
Перейти на страницу романа "Апокриф".