Эта зима выдалась на удивление гулятельной, как с открытки. Правда, все по-разному понимают и используют возможность "выходить на улицу". Но у нас в семье, слава богу, тоталитаризм, и в результате родительского произвола мы с детьми заняли провластную позицию: катались с горки, ходили на лыжах, дышали морозным воздухом в парке. А едва потеплело, мной были внедрены разумные послабления, и электорат, обеспеченный казённой парой запасных варежек, отправился лепить снеговиков во дворе.
Чуть погодя я вышла проверить, как ведутся работы на вверенном участке. Дети почему-то играли порознь. Дочь старательно делала глазки уже четвёртому снежному гуманоиду, каждый из которых, конечно, был неповторим, угловат, но вылеплен с большой нежностью. Рядом по экспозиции гуляли мама с малышкой, та крохотными пальчиками теребила рябиновые пуговки, а Сима радовалась такому вниманию к своим творениям. Благодать. Но где же Коля?
А он — вот чего не ожидала — в противоположном углу двора уже заходил на новую атаку, чтоб с разбегу влететь ногой в нечто рукотворное, причём даже останки этого снеговика давали представление о высоком мастерстве и тщании скульптора. Перейдя на быстрый шаг, я всё же никак не успела предотвратить вандализм, но, увидев меня, сын оторвался от процесса и с улыбкой побежал навстречу. Улыбка погасла, не выдержав конкуренции с молниями из глаз рассерженной матери. Я строго и неотрывно смотрела, как он меняется в лице, а боковым зрением заметила какое-то драпающее движение в направлении гаражей.
– Коля, что ты делаешь?!
– Ломаю… — немного подумав ответил сын и сник.
– Ты это строил?
– Нет.
– Тогда зачем?
Он жалобно шмыгнул носом:
– Мальчишки сказали…
Я взглянула поверх помпончика на его шапке и метнула одну из молний за гаражи. Снова обрушилась на него:
– А своей головы у тебя нет?! А если бы мальчишки… — тут встроенный редактор отсек избитый канцеляризм про пятый этаж, и я прикрыла рупор негодования. Вместо этого пошла осмотреть место преступления поближе.
В руинах легко угадывались сегменты, один из них я попробовала приладить к уцелевшему остову, но затея не возымела успеха — деталь окончательно развалилась в руках.
Я меланхолично смотрела, как тает на горячей ладони прессованный снег и думала. Ведь это довольно глупо — устраивать скандал из-за такой ерунды, как декоративный болванчик, созданный от скуки или ради развлечения; делать какие-то тревожные выводы о характере ребенка по одному бытовому инциденту; проводить следственные мероприятия по Делу о Разрушенном Снеговике (Чей Автор Неизвестен, и Который Все Равно Был Обречён), выясняя, были ли вообще мальчишки. А также прикидывая, какой вариант развития хуже: маленький врунишка, переложивший ответственность за свой деструктивный порыв на кого-то или ведомый мальчик, так легко подпадающий под влияние хулиганов. Я повернулась к сыну.
– Тебе хотя бы было весело?
– Нет, — Коля уже присел на корточки возле снежных ножек и, сопя, пытался исправить содеянное, как я до того. Сима подтянулась на шум и мудро решила не встревать в разговор, а только помочь брату в его безнадежном деле.
– А почему ты не играешь с сестрой? Сам бы строил и ломал сколько угодно.
– Я так не умею.
– А тебе бы понравилось, если б кто-то разрушил твоего снеговика? — тут я решила, что старый-добрый воспитательный шаблон уместен.
– Нет.
– Ну и зачем так делать?
– Я не знаю...— снег у него между ботинок пробуравили теплые капельки слез. Что ж, за эту душу ещё повоюем.
Конечно, тут нет никакой насущной политики, как и морали. Есть только те, кто строит, те, кто ломает, и те, кто подначивает. И вот к этим последним — больше всего вопросов.
