Многолетний эксперт и член жюри Международного благотворительного танцевального фестиваля «Inclusive Dance» Хана Занин родилась и выросла в Чехословакии. После окончания балетной школы в Праге она начала карьеру классической балерины, но быстро перешла в современный танец. В 1998 году познакомилась с будущим мужем, Аттилой Занин, мать которого, Каталин, в 1979 году создала в Вене инклюзивный танцевальный коллектив «Ich bin O.K.», который с 2017 года постоянно участвует в фестивалях Inclusive Dance. С 2009 года им руководят Хана и Аттила Занин. Сегодня Хана – профессиональный хореограф, тренер, постановщик инклюзивных танцевальных спектаклей, представленных на крупных европейских сценах, спикер венского фестиваля современного танца «Impulstanz».
– Хана, так случилось, что в инклюзивный танец вас привел муж?
– Да, это так. К моменту нашего знакомства Аттила уже освоил хип-хоп и давал его уроки в маминой студии. В 2002 году вместе с Ренато Дзанелло мы поставили и провели инклюзивный Оперный бал в Венской государственной опере. Это была моя первая встреча с людьми с ментальной инвалидностью. Я была тронута и воодушевлена.
В балете меня всегда напрягало преобладание техники над эмоциями, а эти люди танцевали просто от радости. Это было как раз то, что я искала, – первопричина, по которой люди начинают танцевать.
К тому же, тогда я еще не говорила по-немецки и не могла словами выразить свои эмоции. И в этом у нас тоже было что-то общее. Любой человек имеет в какой-то степени ограниченные возможности. Кто-то носит очки, у кого-то есть трудности с ходьбой или вниманием. Для меня тогда язык, общение на репетициях было тем, что меня обременяло. А с этими людьми мы с самого начала очень хорошо понимали друг друга. У нас сразу сложились теплые отношения.
В 2009 году заболела Каталин и предложила нам с Аттилой возглавить сообщество. Она хотела, чтобы во главе всего встала я, так как считала, что руководителей-мужчин и так слишком много. Потом наш семейный союз с Аттилой распался, а творческий продолжается до сих пор.
– Поменял ли инклюзивный танец ваше мировоззрение?
– Конечно, он очень сильно изменил мою жизнь. В молодости я никогда не имела длительных контактов с людьми с ограниченными возможностями здоровья. А теперь у меня очень много друзей, у которых, как мы говорим, имеется видимое ограничение. Мне открылся совсем новый мир, новое мировоззрение. Сначала ты задумываешься, как чувствует себя такой человек. В Австрии, как правило, они чувствуют себя довольно хорошо. Потом ты удивляешься тому, как они умеют радоваться любой мелочи и всего добиваются маленькими шажками.
Ведь мы всегда хотим достичь всего сразу, ставим себе высокие цели. А на самом деле даже маленький шаг очень важен. Это делает жизнь намного полнее и богаче.
Произошло много изменений и в творческой жизни. Как я уже говорила, я искала в танце нечто большее, чем просто технику. Я хотела выразить свою личность, хотела рассказывать истории. Мне всегда не хватало этого в работе. Я не стремилась к излишнему пафосу в исполнении, но хотела, чтобы оно было живым и искренним. И как раз люди с ментальными особенностями на это способны. Не все, но… Я сейчас много работаю с людьми с синдромом Дауна, и у них как раз есть этот талант быть искренним. Многие профессиональные танцоры, поработав с нами, говорят: «Теперь мне придется все начинать заново. У меня земля из-под ног уходит. Много лет я стремился к чему-то, что не является настоящим». Иногда они даже плачут и говорят, что теперь понимают, как выразить себя без лишних движений и ненужного пафоса, гораздо проще и прямолинейнее. Я уже не могу представить свою жизнь без этих людей. Она невероятно обогатилась.
– Получает ли ваша организация материальную поддержку от государства?
– К сожалению, не очень большую. Мы получали маленькие субсидии, но, как правило, в рамках какого-нибудь одного проекта. Никто в это не верит, когда я об этом рассказываю, особенно за границей. Но, к сожалению, это так. Плюс ко всему, мы – очень специфическая организация. Когда мы ищем финансирование в области искусства, нам заявляют, что мы для этого недостаточно профессиональны. У чиновников свои представления о том, как должно выглядеть искусство. А когда мы ищем социальную поддержку как организация, которая обеспечивает занятость инвалидов, оказывается, что мы недостаточно социальны, так как не предлагаем рабочие места. Нас направляют в министерство образования, но мы – частная танцевальная школа. Словом, нас перебрасывают с места на место, как горячую картофелину... Отчасти мы существуем благодаря спонсорам. Впрочем, в декабре, мы получили финансирование от государственной организации, которая собирает пожертвования. Она провела на Рождество крупную акцию совместно с телеканалом ORF III и посвятила нам целый вечер. На благотворительный аукцион было выставлено 22 произведения искусства и специальные призы, собирались пожертвования. Таким образом, мы получили небольшую финансовую подушку, чтобы немного поднять свой профессиональный уровень. К сожалению, ничего большего нам пока не доступно.
– Что для вас самое важное в инклюзивном творчестве?
– Есть много причин, по которым очень важно, чтобы люди с ограниченными возможностями здоровья также могли работать в области искусства. Нужно, чтобы не только деятели искусства, но и просто люди имели возможность заниматься творчеством. Это особенно важно для детей, поскольку танец помогает развивать личность.
Танец учит невероятно многому, например, дисциплине. А еще развивает когнитивные навыки, тренирует память, повышает внимание, улучшает пространственную ориентацию и физические возможности в целом. Танцуя, человек учится общаться, верить в себя и презентовать себя другим.
Здесь присутствует и социальный аспект – люди сходятся вместе. Если у кого-то есть проблемы в вербальной области, тут у них есть возможность выразить себя по-другому, через танец. А люди без ограничений могут увидеть, что люди с ограниченными возможностями здоровья тоже кое на что способны. Они могут делать вместе замечательные постановки и видеть, что у них много общего. И это очень важно показывать публике – тем, кто, возможно, еще никогда не видел подобных людей. Часто после детских спектаклей учителя нам говорят: «Где же раньше были люди с ограниченными возможностями?» И тогда мы видим, как это здорово. Ведь у нас на первом плане – искусство, представление. Никто не замечает у наших танцоров инвалидности! Границы пропадают, люди видят, что у них много общего.
Мы стремимся строить мосты не только при помощи представлений, но и при помощи мастер-классов. Идем в школы, знакомимся на уроках. У нас есть танцевальные ассистенты с инвалидностью. Например, когда человек с синдромом Дауна может чему-то научить подростков или взрослых, тогда в их головах происходит огромные перемены. И если раньше в обществе считалось, хотя и не произносилось вслух, что этот человек все-таки не такой полноценный, как другие, то теперь люди видят: этот человек кое-что может, да еще как! При помощи инклюзивного танца можно достичь очень многого.
– Ваши танцоры, выступавшие на фестивале инклюзивного танца, показывали очень высокий уровень. Как Вам удалось этого достичь?
– Многие наши танцоры начинали маленькими детьми. За это время можно невероятно многое развить. Мы с мужем оба танцоры. Я преподаю современный танец, а Аттила хип-хоп.
С самого начала мы видели: очень важно, чтобы перед этими людьми стояли те же задачи, что и перед всеми, кто занимается танцем.
Быть может, занятия проходят не так интенсивно, чуть в более медленном темпе, маленькими шажками. Но мы никого не жалеем, не говорим: «ты так не сможешь». Всегда стараемся дать ученикам как можно больше.
В студии работают инклюзивные педагоги, специалисты в этой области. Они нас сопровождают, дают методические указания, учат общаться с такими людьми. За десять лет мы разработали и собственные методы, как общаться при помощи картинок, при помощи тактильных ощущений, чтобы наши танцоры научились лучше себя ощущать и воспринимать, лучше пользоваться собственным телом. Кроме того, этих людей важно мотивировать. Для этого мы приглашаем профессиональных танцоров, чтобы они вместе поработали.
У нас вообще мало различий между профессионалами и непрофессионалами. Инклюзия – это очень важная вещь, чтобы поддержать интерес.
Мы даем своим подопечным возможность много танцевать, выражать себя творчески. Также они учатся самостоятельно мыслить, подают нам идеи, разрабатывают свою хореографию. Мы тренируемся, с перерывами, по семь-восемь часов в день.
Итак, мы много работаем, и это дает результат… Остановите меня, а то я могу говорить об этом часами,– смеется Хана.
– Хорошо, тогда – последний вопрос. Вы уже три года наблюдаете за развитием инклюзивного танца в России. Каковы ваши впечатления?
– Я вижу большой прогресс. Я думаю, это – еще и благодаря русскому характеру. Невероятная сила воли и целеустремленность, желание быть все лучше и лучше, а также эта невероятная дисциплина, с которой я немного познакомилась в Чехии. У нас она также присутствовала благодаря другому общественному строю, не такому, как в Австрии. Я ведь тоже выросла в социалистические времена. Тогда от людей очень много требовали. И много помогали. Позже я также научилась дисциплине в балете. Могу подтвердить, что из года в год я наблюдаю у вас стремительный прогресс. Этот вывод подтверждают и все разговоры, которые велись у нас на фестивале инклюзивных пластических спектаклей «Перекрестки», вопросы, которые задавали мне отдельные хореографы и танцоры. Они говорили о том, что очень важно получать отзывы, развиваться, наблюдать за тем, что происходит в других местах, искать новые пути развития. С таким настроем вы быстро нас нагоните!
Текст: Екатерина Зотова.
Фото: Марина Силаева, Сергей Циркунов.