В детстве, когда мне было лет пять, в нашем доме появился фильмоскоп. Был он тёмно-серый и очень симпатичный. Примерно такой.
Папа вставлял в фильмоскоп прозрачную плёнку, свёрнутую в катушку, крутил колёсико, и как по волшебству появлялось изображение — большая картина на домашнем экране (белой стене или простыне). Диафильм состоял из диапозитивов, на каждом из которых была картинка с подписью внизу. Чтобы лента диафильма лучше сохранялась, её сматывали в катушку и вставляли в круглую баночку с крышкой. Вот такую.
Не знаю, сколько у нас было диафильмов. Запомнился мне один — со страшными картинками, где были какие-то мохнатые чудовища. Кажется, я ещё не умела читать, но и без подписей было понятно, что люди борются с ужасными тварями, что эти твари и люди несовместимы. Слово «тварь» в данном случае очень уместно: оно обозначает не только некое отвратительное, недостойное существо, но и существо сотворённое.
Когда я смотрела этот диафильм, мне было очень страшно, так страшно, что дыхание замирало в груди, и я иногда оглядывалась, чтобы убедиться, что мир не изменился, дом всё тот же, совсем рядом родные люди...
Много позже я узнала, что диафильм назывался «Быть человеком...», а создан он был по мотивам рассказа «День гнева», который в 1964 году написал советский фантаст Север Гансовский.
Был в моей жизни такой отроческо-девичий период, когда я больше всего любила фантастику. Началось это, наверное, с того, что в посёлке Заречное, где жили мои дедушка и бабушка, обнаружились залежи старых номеров журнала «Вокруг света», в котором в те годы постоянно печатали отечественную и зарубежную фантастику. Потом, приезжая к деду Феде и бабе Ане на лето, я предвкушала ни с чем не сравнимое удовольствие читать, лёжа на пузе, и грызть вяленых чебаков и подъязков. Действо сие происходило на деревянном полу в нежилой комнате, за белой русской печкой. И эту любовь к хорошей фантастике я пронесла через всю жизнь.
Не помню, сколько мне было лет, когда я наткнулась на рассказ Севера Гансовского, знаю только, что было это давно. Одна фраза показалась такой жуткой, что в почти неискажённом виде запомнилась навсегда: «И он увидел, что Клейн лежит, извиваясь, на полу, а отарк гложет его».
Что именно на меня так подействовало? Конечно, слово «гложет». Я слышала или видела это слово в контекстах «его совесть гложет», «собака гложет кость» и тому подобных. Но глодать человека?! Это было что-то невообразимо ужасное. И, конечно, вот это — «лежит, извиваясь, на полу». Это человек, который скоро перестанет быть человеком, потому что его убьют, съедят. А ещё раньше он, наверное, потеряет сознание от страшной боли.
Когда я смотрела диафильм, то совсем ничего не понимала про чудищ, которые были там нарисованы. Кто они такие? Откуда взялись? Прочитав рассказ Гансовского, поняла. Подсказкой послужило географическое название Маунт-Беар — гора на Аляске. А там живут гризли...
В этом малолюдном месте построили лабораторию, где из медведей сделали существ, способных понимать высшую математику и говорить по-человечески (некоторые из сотворённых говорили на нескольких иностранных языках). Зачем? Кто финансировал деятельность учёных, создавших отарков?
Об этом чуть ниже, а пока остановимся на странном слове — отарки. Понятно, что Север Гансовский его выдумал, но ведь должен же был он на чём-то основываться: на созвучии или каких-то смысловых ассоциациях.
В рассказе прямо не говорится о том, что отарков создали из медведей, но контекст подсказывает, например такой:
Журналист сел на матрац и принялся расшнуровывать ботинки.
— А скажите, настоящие медведи тут остались? Не отарки, а настоящие дикие медведи. Тут ведь вообще-то много медведей водилось, в этих лесах?
— Ни одного, — ответил Меллер. — Первое, что отарки сделали, когда они из лаборатории вырвались, с острова, — это они настоящих медведей уничтожили.
Или такой:
На лысенке между космами травы лежал чёткий пятилапый след.
— Медведь? — с надеждой спросил Бетли.
— Какой медведь? Медведей уже давно нет.
— Значит, отарк?
Лесничий кивнул.
Если предположить, что происхождение отарков от медведей и стало импульсом для создания нового слова, то этих кровожадных существ можно было бы назвать отмедведи. Но это как-то не звучит. Да и не лучше ли было бы автору рассказа воспользоваться языками науки (латинским, древнегреческим), словообразовательные элементы которых до сих пор активно используются при создании терминов?
По латыни медведь — ursus (ýрсус), корень urs - (урс). Если бы писатель взял для своего окказионализма латинское слово, то у него получилось бы следующее: от-урс-ы, отýрсы. Нет, не латынь. Попробуем древнегреческий: άρχτος (медведь, медведица), по-русски звучит áрктос, корень арк-. Вы понимаете?.. От-арк-и, отарки!
Как они выглядят? Об этом говорится немного: «поднялась бурая масса, сверкнули большие глаза», «журналист увидел огромного отарка с крупной тяжёлой головой, оскаленной пастью и большими, блещущими в полумраке глазами», «снова раздалось рычанье, потом голос, но не человеческий, а какой-то граммофонный, вяжущий все слова в одно», «морда зверя возникла перед ним»...
Отарки эволюционируют, некоторые становятся больше похожими на людей, чем другие их собратья: «Один, молодой, действительно был почти голый, шерсть росла у него только на загривке». Но это лишь внешнее сходство.
Клейн, один из учёных засекреченной лаборатории, который участвовал в создании отарков и их обучении, наверняка гордился своим детищем: взяли медведей, поколдовали над ними — и вот новое существо, да какое! У него прекрасные способности к математике и языкам, оно очень быстро учится, оставляя далеко позади своих наставников. Клейн чувствовал себя демиургом, богом-творцом, как Виктор Франкенштейн, создавший существо из фрагментов трупов, существо, так же как отарки, способное к познанию, но без души, без любви, без сострадания.
Лесничий Меллер, сопровождающий журналиста, приводит его в опустевшее здание, где когда-то была лаборатория, и пересказывает то, что видел и слышал местный житель, нанятый уборщиком.
— Это было вечером, часов в десять. У Клейна была какая-то установка, которую он разбирал, возясь с электрическими проводами, а отарк сидел на полу, и они разговаривали. Обсуждали что-то из физики. Это был один из первых отарков, которых тут вывели, и он считался самым умным. Он мог говорить даже на иностранных языках... Наш парень мыл пол рядом и слышал их разговор. Потом наступило молчание, что-то грохнуло. И вдруг уборщик услышал: „О господи!..” Это говорил Клейн, и у него в голосе был такой ужас, что у парня ноги подкосились. Затем раздался истошный крик: „Помогите!” Уборщик заглянул в эту комнату и увидел, что Клейн лежит, извиваясь, на полу, а отарк гложет его. Парень от испуга ничего не мог делать и просто стоял. И только когда отарк пошёл на него, он захлопнул дверь.
Журналист, о чём он позже догадался, оказывается, встречался с одним из отарков, возможно, с самым первым и самым умным, не подозревая, кто это такой, даже брал у него интервью, от которого (от интервью и интервьюируемого) у него осталось странное чувство. Существа эти умны и, если захотят, могут приспособиться и использовать людей в своих интересах.
Кроме Клейна, отарки убили двоих лаборантов и разбежались, но пятеро или шестеро сотворённых остались как ни в чём не бывало, чтобы уехать в город. Так и получилось: приехала комиссия из столицы, пообщалась с подопытными и увезла их с собой.
Правда, как позже выяснилось, в поезде отарки съели ещё одного человека. И вот, зная, что это людоеды, не люди и не звери, а некая третья страшная сущность, члены комиссии создают для них режим наибольшего благоприятствования. Почему?
Возможно, потому, что некоторые учёные так страстно желают отодвинуть границы непознанного, что идут на любой риск. Не чувствуя ответственности за свои действия, проводят опаснейшие эксперименты. Возможно, потому, что некие заинтересованные корпорации щедро финансируют такие опыты, чтобы получить... Что? Новое оружие? Новый источник доходов? Новый способ давления на население?
Если фермеры в районе, кишащем отарками, страдают от такого соседства, боятся за жизнь своих близких, порой гибнут, то находятся люди, которые установили с чудищами деловые отношения. Это гангстеры в ближайшем городке. Один из них предупредил отарков о приезде журналиста. Видимо, бандитам выгодно, чтобы чудовища запугивали фермеров: так можно контролировать огромную территорию.
Умирающий лесничий говорит журналисту:
— Вы этому не удивляйтесь. Я-то знаю, что если бы с Марса к нам прилетели какие-нибудь осьминоги, и то нашлись бы люди, которые с ними стали бы договариваться.
Так кто хуже в этой ситуации: отарки или люди, которые пошли с ними на сделку? Отарки или те, кто их сотворил? Отарки или те, кто финансировал этот эксперимент? Отарки или те, кто увёз их в столицу?
Вот цитата из рассказа Севера Гансовского:
Уже ходили слухи, что несколько отарков из первой партии содержатся в военном министерстве для решения каких-то особых задач. Но ведь и думающие машины тоже используются для решения всяких особых задач. И какая тут разница?
Действительно, какая разница между отарками и «думающими машинами», если и то и другое разум без души, без сострадания, без любви? И отарки, и компьютеры равно далеки от всего человеческого.
Философы XVIII века верили в торжество разума, в то, что именно благодаря ему человек усовершенствует себя и общество, что наивысшей формой разума является научное познание. Однако жизнь показала, что «голый» разум, не облагороженный добрыми чувствами, несёт только зло.
Авторское «я» в рассказе представлено сразу двумя главными персонажами: суровым немногословным лесничим — защитником людей и рефлектирующим журналистом, который наконец-то увидел мир без розовых очков. В последние минуты своей жизни лесничий говорит:
— Может быть, это и хорошо, что появились отарки. Теперь станет яснее, что же такое Человек. Теперь-то мы будем знать, что человек — это не такое существо, которое может считать и выучить геометрию. А что-то другое. Уж очень учёные загордились своей наукой. А она ещё не всё.
Оставшись один в осаждённой отарками лаборатории, журналист размышляет над словами лесничего о том, что он тоже из тех, кто предал несчастных фермеров: те годами гибли, а рыцарь пера писал свои статейки, ходил по ресторанам, вёл остроумные разговоры, жил легко и празднично, не думая о страданиях других людей.
Журналист наконец понимает, что это правда. Север Гансовский нашёл сильные слова, чтобы передать прозрение героя:
Его оптимизм, которым он так гордился, был в конце концов оптимизмом страуса. Он просто прятал голову от плохого. Читал в газетах о казнях в Парагвае, о голоде в Индии, а сам думал, как собрать денег и обновить мебель в своей большой пятикомнатной квартире, каким способом ещё на одно деление повысить хорошее мнение о себе у того или другого влиятельного лица. Отарки — отарки-люди — расстреливали протестующие толпы, спекулировали хлебом, втайне готовили войны, а он отворачивался, притворялся, будто ничего такого нет.
Не знаю, как вас, а меня задело за живое вот это сочетание — отарки-люди. Их не сотворили в лаборатории, они родились в человеческих семьях. Но много ли осталось в них человеческого, если они с лёгкостью лишают прав, морят голодом, мучают, убивают других людей?
Если не выступать против зла, придёт возмездие. К журналисту оно пришло в виде отарков, которые решили его съесть сразу, как только узнали о его приезде, ведь этот человек собирался рассказать о них правду. К кому-то оно придёт в лице собственных недовоспитанных детей, которые встанут на сторону зла и отвернутся от своих родителей, станут частью безумной толпы со звериным оскалом. Кто-то познает страх, который ничем нельзя будет заглушить, — страх неизвестности, беспомощности, неспособности повлиять даже на свою жизнь, потому что ею распоряжаются другие; страх несвободы и невозможности сделать полностью самостоятельный выбор, так как сознание уже деформировано бесконечными информационными потоками.
Что значит быть человеком? Это вопрос задаёт себе журналист и приходит к выводу, что истинно человеческий разум невозможен без доброты. Пусть отарки способнее людей к логическому мышлению, пусть лучше понимают абстракции и запоминают — их разум без доброты, без сочувствия к живому, даже к себе подобным. Недаром время от времени отарки набрасываются на одного из своих собратьев и пожирают его.
Мы, люди, тоже спокойно пожираем друг друга: пожираем время, чувства, надежды, мечты, права, ресурсы, пространство, здоровье других, саму жизнь. Чем мы лучше отарков? Тем, что пока не набрасываемся друг на друга и не гложем — физически, не метафорически? Тем, что лёгкий налёт цивилизованности и культурности, как хрупкая скорлупка, пока удерживает стихию животных инстинктов?
Думать так совсем не хочется. Хочется видеть одухотворённые лица людей-тружеников, людей-творцов, добрые лица настоящих людей. Но теперь всё чаще (неужели только оттого, что скрыты эти лица масками?) всматриваюсь я в прохожих и боюсь увидеть звериный оскал, злобный взгляд, всё чаще печально-настороженно смотрю на детей, опасаясь, что они так и не станут людьми.
И особенно неприятно, жутко, отвратно видеть толпы двуногих, орущих, кидающихся на тех, кого считают своими врагами, бросающих в них камни и всё, что под руку подвернётся. У этих существ не лапы, а руки, не когти, а ногти, не звериный, а вроде бы вполне человеческий облик. Но люди ли они?
И какими пророческими кажутся теперь слова лесничего из рассказа «День гнева». Разговаривая с журналистом, встречавшимся с гениальным математиком, который в тринадцать лет написал «Поправки к общей теории относительности» (вы ведь уже поняли, кто этот математик?), Меллер спрашивает:
— Скажите, а он молодой?
— Кто?
— Этот ученый. Фидлер.
— Молодой, — ответил журналист. — Ему лет тридцать. Не больше. А что?
— То-то и плохо, что он молодой, — сказал лесничий.
— Почему?
Меллер помолчал.
— Вот они, способные, их сразу берут и помещают в закрытую среду. И нянчатся с ними. А они жизни совсем не знают. И поэтому не сочувствуют людям. — Он вздохнул. — Человеком сначала надо быть. А потом уже учёным.
Сначала нужно быть человеком, а потом учёным, или политиком, или строителем, или педагогом, или водителем, или врачом, или чиновником. Иначе нечеловеческое возьмёт верх, и будет политик, но без души, без сочувствия к людям, и грош цена такому политику; будет учитель-урокодатель, не любящий ни своё дело, ни детей, и только изуродует, развратит он души учеников; будет чиновник, равнодушный к людям, и лишь разрушит, исковеркает он то, за что возьмётся. Это и есть отарки в образе человеческом, нéлюди, коих расплодилось видимо-невидимо. Это они, исходя злобой, клевещут, творят ложь и беззаконие, собираются в стаи, нападают на людей, уже желая разорвать их на части.
У Севера Гансовского отарки произведены от медведей, но они намного хуже зверей. Звери живут по законам природы и не убивают ради убийства, но только ради выживания.
Идея создания нового существа из природного материала не нова, есть она и в романе Герберта Уэллса «Остров доктора Моро», на страницах которого появляются человекоподобные монстры, сотворённые из волка, гориллы, оленя, медведя, козла, сенбернара, вола, ленивца, носорога, лисицы... Жестокий вивисектор Моро экспериментировал на животных, причиняя им неимоверные страдания, и создавал вполне разумных и даже говорящих существ, но они, пропитанные страхом и ненавистью к своему мучителю, конечно же, не стали людьми.
Нравственное воспитание, по Моро, «есть только искусственное изменение и извращение природного инстинкта». Он мог бы, по его словам, переделывать овец в лам и лам в овец, но выбрал в качестве образца человеческий облик, получая карикатуры на людей: гиено-свинью, леопардо-человека, человека-быка, человека-волка, волко-медведя, обезьяно-человека, лошадь-носорога, свино-человека, быко-борова, собако-человека, медведе-быка... Рассказчику (человеку), волею судеб попавшему на злосчастный остров, казалось, что в этом крылась какая-то странная озлобленность Моро против человечества.
Люди осудили живосечение, те жестокие опыты, которыми доктор занимался в Англии, изгнали его из страны, и тому пришлось поселиться на одном из необитаемых островов. Моро отвергает обвинения, не желает слышать о страданиях, которые причиняет живым существам, его не беспокоит нравственная сторона дела. Его единственное желание — «изучить до конца пластичность живого организма». И неважно, что существо кричит от боли и страха, важна только цель, которую поставил перед собой этот, несомненно, талантливый учёный, олицетворение разума без доброты.
Сейчас новые экспериментаторы фабрикуют из человеческого материала всё новых и новых уродцев, только вместо ножа хирурга у них иные инструменты: дезинформация, ложные ценности, растление душ. И хотя внешне эти создания похожи на людей, на самом деле это отарки. Отарки-люди, как их назвал Север Гансовский. Проще всего создавать отарков из детей, подростков, молодёжи, потому что нет у них опыта, нет знания мира, потому что в них ещё не до конца сформировалось истинно человеческое начало. И это очень пластичный материал, легко и быстро принимающий нужную форму — нужную тому, кто из них лепит отарков.
Берегите детей, не отдавайте их вивисекторам, безжалостным и бесчеловечным экспериментаторам, воспитывайте сами своих дочерей и сыновей. Пусть в их сердцах живёт доброта, сострадание и любовь к живой природе, к себе подобным, пусть они станут ЛЮДЬМИ!