В газете «Литературный Киргизстан» в 1990 году была опубликована ещё одна леденящая душу история: «В один из дней жена чабана Омуша рассказала, что видела совсем недалеко от стойбища на высокой скале снежного человека. Она умоляла мужа тотчас же покинуть это проклятое место и перекочевать на другое пастбище. Упрямец не согласился, но встревожился. Он принялся выслеживать снежных людей, видел их следы, но самих всё не встречал. Он теперь не расставался с ружьём и всегда был настороже. Однажды ночью раздался страшный крик жены, которая вышла из юрты, хлопоча по хозяйству. Чабан схватил ружьё и выскочил наружу. Жена лежала на земле в полуобморочном состоянии, не в силах вымолвить ни слова, показала рукой в сторону скал. Там, на фоне яркой луны, Омуш увидел фигуру огромного убегающего человека и выстрелил по ней из обоих стволов. Утром чабан обнаружил на камнях пятна засохшей крови. Омуш пошёл по кровавому следу, но у реки тот прервался. Видно, непрошеный гость был ранен, но смог перейти реку вброд и скрыться. «Теперь они побоятся наведаться к стойбищу»,- подумал Омуш.
Ох, как он ошибался! Именно теперь и началось самое страшное. Через несколько дней Омуш обнаружил бездыханным своего годовалого сынишку. На теле малыша не было никаких следов насилия, лишь на горлышке краснела крошечная ранка. Омуш ни на секунду не усомнился в том, что смерть сына - дело рук снежных людей, и, разъярённый, не помнящий себя от горя, он поклялся отомстить им. Он днями и ночами просиживал с заряженным ружьём в руках. Однако снежные люди куда-то пропали, словно их вовсе и не было. «Видно они поняли, что со мной им не совладать, - думал Омуш. - Надо всё же мне самому отправиться на их поиски...»
Однажды постоянные бессонные бдения сделали своё дело. Омуш провалился, как в небытие, в глубокий крепкий сон. Когда же он проснулся и вошел в юрту, то с ужасом увидел окоченевшее тело жены. На шее у неё, прямо у синей жилки вены, была небольшая красная ранка. От горя и ярости Омуш взревел, схватил ружьё и бросился на поиски своих врагов. Долго он бродил по окрестностям, забыв о своих овцах, о еде, о доме.
Одичавшего, остервеневшего от злобы, встречали его на горных тропах. Он не узнавал людей, одолеваемый одной страстью - отомстить за смерть своих близких.
Чабан Шапак выпасал овец недалеко от стойбища Омуша. И однажды вдруг заметил, что его овцы тревожно заблеяли, всполошились, шарахнулись в стороны, видимо, сильно чем-то напуганные. Он только успел заметить, что в густых зарослях, мелькнув, скрылась из вида вроде бы человеческая фигура, покрытая густой тёмно-коричневой шерстью. Там же, рядом с зарослями облепихи, на небольшом валуне, сидел человек. Шапак приблизился к нему и узнал Омуша. Он был уже мертв: окоченевшими руками сжимал приклад ружья, а из маленькой ранки на горле струилась алая кровь.
Кто знает, если бы человек не сделал того злосчастного первого выстрела, не зная даже намерений снежных людей, не зная причин, которые заставили этих существ приблизиться к человеческому жилью, - может, они не стали бы столь жестоко мстить, отвечая кровью за кровь».
К этому рассказу трудно что-либо добавить. Отметим только косвенный намёк на вампирские наклонности троглодита. Кстати, у снежного человека есть ещё одна доказанная привычка: там, где овцы, он подкарауливает маток во время окота; там, где лошади, - кобылиц, готовых родить. Зачем? Оказывается, он поедает плаценту, или, как её ещё называют, «послед», - то есть оболочку новорожденного, в которой он находился во чреве матери. О такой привычке гоминоида кабардинцы рассказывали руководителю смолинского семинара Жанне Кофман, о ней упоминает таджикский этнограф О. Муродов, о том же не раз слышал и И. Бурцев от очевидцев в Азербайджане.