Мне было пять, когда умер папа. Мама рассказывает, что он был алкоголиком, обижал ее, говорил, что не любит, водил баб... Она рассказывает о своей ужасной жизни с ним, о ночных уходах к родителям с нами детьми, когда он напивался. Так все и было.
Но я помню только свет.
Ни одного темного воспоминания. Я помню его любовь... она плотным и нежным потоком обволакивала меня. Я помню, как ждала его с работы и забиралась на колени когда он садился в старое кресло. Мне было всё равно, выпил ли он бутылку пива перед этим, я сворачивалась в клубочек и мурчала. Мама, порой бегала вокруг, махала руками, кричала что-то... Я помню своё детское недоумение и желание папу защитить от этой ругани.
Я помню как мы ставили ёлку, укрепляя её в ведре с помощью пустых бутылок. И мама тоже ругалась и нервничала, видимо ёлка никак не желала стоять.
Я помню, как однажды прыгала на потёртом пружинном диване и оступившись, приземлилась на лежащего рядом папу, прямо туда! Как он взвыл! Но ни ругани, ни криков, ни шлепков, ни упрёков. Только просьба, когда отдышался от боли "Оля, пожалуйста будь в следующий раз осторожнее!" И я конечно, стала осторожней.
Я помню, как он катал меня на спине и мы смеялись. От его домашней ватной телогрейки пахло табаком. Он курил на балконе, закрывался , отмахивался от меня, говорил "отойди, не вдыхай, вредно!" А мне так нравилось стоять рядом и смотреть на клубы и колечки дыма.
Я играла в невесту, надев на голову пеленку, папе отводилась роль жениха. Как же я расстроилась когда мама объяснила, что папа не может быть моим женихом, потому что он - её. Мне очень нравилось рассматривать свадебные фотографии родителей. Жениха надо было срочно подыскать. Вторым моим женихом стал Олежка из садика.
В садик мы с папой ездили на трамвае, пробивали билетики и рассматривали на что похожи дырочки. Из садика папа вел меня пешком, расспрашивал как прошел день. И я рассказывала про Олежку, про добрую и злую воспитательниц, про страшную няньку, которая заставляла съесть всю еду, грозясь вывалить за шиворот остатки. Ещё, по дороге мы играли - папина рука в перчатке была орлом, а моя в варежке - орлёнком. Орёл обнимал и защищал орлёнка крыльями.
Ещё играли в разведчиков, передвигались перебежками, прячась за столбами от внешнего воображаемого врага.
Мы были сообщниками.
Иногда папа просил не рассказывать маме, что мы заходили в магазин, или постояли немного у столика с его приятелями. И я не рассказывала, но мама всё равно как-то узнавала и очень ругалась.
Иногда папа пел. Играл на блестящей чёрной гитаре и пел песни. Я замирала, слушая. У него был очень чистый, красивый голос. Я помню что-то про радугу и разводы на асфальте, помню Беловежскую пущу... Это было прекрасно. Через много лет я тоже взяла гитару, и сочинила песню про радугу... и много других.
Я помню его грусть. Также, как и любовь. Целостно. Ни в словах, ни в действиях, ни во взгляде... а просто, как вкус, запах, качество свечения... чувство. Свет и грусть.
Мне часто говорили, что я "папа родимый" или "копия отца"... Говорили с удивлением, иногда с упрёком... И да, я чувствую с этим, рано ушедшим человеком, непрерывную связь и родство...
Пожалуй, как ни с кем из живущих.
Рассказала Ольга.