Оттепель время избавления от аффектов. Я смотрю на видео, как Юлии Навальной взламывают дверь. Как делают обыск у Васильевой из Альянса врачей, а она играет на фортепьяно. И, конечно, вспоминаются стихи Александра Галича Возвращение на Итаку, которые он написал вы знаете про какого поэта
***
Всю ночь за стеной ворковала гитара,
Сосед-прощелыга крутил юбилей,
А два понятых, словно два санитара,
А два понятых, словно два санитара,
Зевая, томились у черных дверей.
И жирные пальцы с неспешной заботой
Кромешной своей занимались работой,
И две королевы глядели в молчаньи,
Как пальцы копались в бумажном мочале,
Как жирно листали за книжкою книжку,
А сам-то король - все бочком, да вприпрыжку,
Чтоб взглядом не выдать - не та ли страница,
Чтоб рядом не видеть безглазые лица!
А пальцы искали крамолу, крамолу...
А там, за стеной всё гоняли "Рамону":
- Рамона, какой простор вокруг, взгляни,
Рамона, и в целом мире мы одни.
"...А жизнь промелькнет
Театрального капора пеной...
И глядя, как пальцы шуруют в обивке,
Вольно ж тебе было, он думал, вольно!
Глотай своего якобинства опивки!
Глотай своего якобинства опивки!
Не уксус еще, но уже не вино.
Щелкунчик-скворец, простофиля-Емеля,
Зачем ты ввязался в чужое похмелье?!
На что ты истратил свои золотые?!
И скушно следили за ним понятые...
А две королевы бездарно курили
И тоже казнили себя и корили -
За лень, за небрежный кивок на вокзале,
За все, что ему второпях не сказали...
А пальцы копались, и рвалась бумага...
И пел за стеной тенорок-бедолага:
- Рамона, моя любовь, мои мечты,
Рамона, везде и всюду только ты...
"...И только и света,
Что в звездной, колючей неправде..."
По улице черной, за вороном черным,
За этой каретой, где окна крестом,
Я буду метаться в дозоре почетном,
Я буду метаться в дозоре почетном,
Пока, обессилев, не рухну пластом!
Но песня останется, песня осталась!
Не к песне, а к сердцу подходит усталость,
И хочешь, не хочешь - слезай с карусели,
И хочешь, не хочешь - конец одиссеи!
Но нас не помчат паруса на Итаку:
В наш век на Итаку везут по этапу,
Везут Одиссея в телячьем вагоне,
Где только и счастья, что нету погони!
Где, выпив ханжи, на потеху вагону,
Блатарь-одессит распевает "Рамону":
- Рамона, ты слышишь ветра нежный зов,
Рамона, ведь это песнь любви без слов!..
"...И некому, некому,
Некому молвить:
"Из табора улицы темной..."
А в мою квартиру ворвались, когда я пила чай на своей закопчёной гордой кухне. И я встретила этих уродов рода человеческого просто голыми титьками. А пусть знают, что вскрывая дверь в квартиру, в которой живёт семья, вскрывая дверь болгаркой ясным солнечным утром, вы увидите обычную тёплую человеческую жизнь. Да, я пью чай голая. И помыв голову, я заворачиваю полотенце на голове и хожу босиком по паркету. И воробьи орут мне в окно: ты живая, ты живая, ура! А вдалеке гудят троллейбусы. И я беру свою тонкостенную чашку дулёвского фарфора, что я купила в магазинчике Орто внизу, наливаю душистый чёрный чай, и гляжу внутрь этого озера из древнего янтаря, а на дне сверкает солнечный луч. И я так делаю всегда, я это делаю вечно.
А в это утро в мой дом ворвались люди в чёрной форме, и с ними понятые, и опека, и этот иуда, что покупает квартиры детей с торгов, а потом перепродаёт. И они столпились в коридоре, в моём благословенном коридоре, в котором мы водили хороводы при свечах, когда моему младшему сыну исполнилось семь.
Они толпились, над ними носился дымок от нагретого металла дверных петель, в руках у одного из них была болгарка.
А потом на мой паркет летели книги. Все дорогие моему сердцу книги, которые я собирала много лет. Бахтин, Кун, Фрейденберг, Мандельштам, Ариосто, Гайдар, Бианки, Юнна Мориц, старый семейный Ершов, Достоевский, Толстой советского издания, Лолита, изданная в девяностые, в тонкой обложке, с серыми листочками. Двухтомник Шекспира, изданный под редакторством моего учителя, Историческая поэтика Бройтмана, четырёхтомник Борхеса, потерявший свой второй том. А из шкафа летели платья, ворохом на паркет. И в подъезд выбрасывали игрушки из детской. И это уже было выше моих сил.
Я хотела уйти отсюда, моя душа не могла вынести ни грубых ботинок на дубовом паркете, ни книг, кидаемых на пол, ни летевших платьев. Я схватила сарафан Cop Copine, напялила широкополую шляпу H&M, тёмные очки и побежала к дверям. Меня пытались поймать, я увернулась и побежала к балкону. Я хотела открыть вот эту балконную дверь, крикнуть на улицу "Помогите!". Выкинуть платья, чтобы они летели как птицы по солнечному воздуху улицы Мельковской! Но предательская ручка балконной двери оторвалась и осталась у меня в руке. Человек в чёрной форме схватил меня, заломи руку и уложил на пол лицом вниз. Затем меня заставили подписать документы, снимая видео на телефон, и я выбежала в подъезд. В этот день у меня было открытие нового проекта -- арт-резиденции на Шишимской горке, и там ещё не был настроен проектор.
В пять дня в резиденцию пришли гости, они ходили с бокалами шампанского, поздравляли, и я была счастлива, что всё прошло хорошо.
А вечером я попросилась ночевать к Вике. Я спала рядом с ней на её старом диванчике, укрываясь одним одеялом. И так я год скиталась по диванчикам, тахтам, раскладушкам, офисам, однажлы спала на коврике для йоги в Сквере, однажды в саду Нурова. Ну что я хочу сказать всем этим текстом?
Свободу женским титькам!
#книги #ипотека #свобода #навальный