Чёртов интернат. Пролог. Продолжение 1.
Чёртов интернат. Пролог. Продолжение 2.
— Даже не думай! — осуждающий взгляд Ирины мёртвой хваткой вцепился в мой потрёпанный безденежьем кошелёк. Печально, но факт: чем меньше у нас средств, тем чаще мы хватаемся за бумажник. Одни потрошат его в надежде найти завалявшийся в складках полтинник. Другие, не в силах бороться с потребительской лихорадкой, вовсе не выпускают портмоне из рук.
Пригородный поезд заметно поубавил ход, готовясь завизжать тормозами у очередной заснеженной станции.
— Не будь наивной, Оль. Это развод чистой воды! — Коллега брезгливо отодвинула замасленным пальцем пакетик с зажигалкой.
Я замерла с кошельком в руке, опустив взгляд на короткую записку от руки. На свою Ирина уже положила надкусанный беляш.
«Помогите! Я с рождения глухонемой. Я не попрошайничаю, а пытаюсь честно заработать. Купите зажигалку за десять рублей. Вам мелочь, а мне — сытый день. Сделайте доброе дело. Благослови вас Бог! Спасибо».
— Всего-то десятка, Ир! От меня не убудет. — Осуждение коллеги заставило меня оправдываться. Хотя в душе я понимала, что ничего ей не должна. Это мой выбор. И ещё нескольких засуетившихся в поисках мелочи пассажиров.
Я опустила поверх записки купюру с изображением красноярской часовни Параскевы Пятницы — покровительницы семьи и домашних животных. Почему-то именно сейчас меня позабавило, что на оборотной стороне десятки был изображён мост гидроэлектростанции.
Ирина закатила глаза, надула губы и отвернулась к чёрному окну.
— А зажигалку мужу подарю. А то он вечно на спички ругается. То намокнут, то сера паршивая. А тут, смотри, — одним движением я откинула металлическую крышку, из-под которой вырвался голубой огонёк, — импортная! Написано: «Зиппо».
Снова этот извиняющийся тон. Я, будто нашкодивший щенок, пыталась вымолить прощение хозяйки. Заискивание и вечно виноватый вид — результат странных воспитательных методов моей мачехи. Получить от неё похвалу или хотя бы снисходительную улыбку было невозможно. Что бы я ни делала, как бы ни старалась, женщина оставалась неприступной, как паспортистка в обеденный перерыв.
«Сама завязала шнурки? Теперь хоть мордень не расшибёшь». «Получила пятёрку? А до этого чего дурочку из себя строила?» «Защитила дипломную? Ну не зря хоть лампочки по ночам жгла, читая свои книжки».
Когда же мне предложили работу в загородном интернате, мачеха и вовсе с цепи сорвалась: «С ума девка сошла! Нет бы в школе остаться. В тепле тетрадки перебирать. Подавай ей вшивых детёв всякого отребья. Все нервы тебе вытреплют! Ещё и заразу какую в дом притащишь. А дорога-то, дорога! В поездах жить будешь. Одумайся, дурёха!»
Но я не одумалась. Страна только начала оправляться от нищеты девяностых. Чтобы выжить, надо было крутиться.
С утра до вечера я заставляла детей поверить в то, что они любят литературу. После уроков малевала по трафарету таблички с названиями улиц и номерами домов. Три раза в неделю бегала в администрацию города (про себя я звала её адом города) мыть полы.
Все кабинеты в «аду» были одинаковыми. Один письменный стол из ДСП размножили и поставили в каждое помещение. Такая же участь ждала стулья с зелёной обивкой, портреты президента, канцелярию, высокие книжные шкафы. Даже цветы в глиняных горшках, казалось, сошли с одного конвейера, чтобы пылиться на подоконниках казённого учреждения. За ними никто, кроме меня, не ухаживал. Это не входило в мои обязанности, но уж больно жалко было наблюдать, как растения задыхаются от пропитанного бюрократией воздуха.
Однажды, намывая полы в зале заседаний, я нашла золотую цепочку. Уходя домой, передала её вахтёру, а уже на следующий день мэр вызвал меня к себе и, сообщив, что я прошла проверку на вшивость, предложил заместить социального педагога в загородном реабилитационном центре-интернате. Там жили и учились дети, оказавшиеся в сложной жизненной ситуации. Градоначальник предупредил: работа временная. Но, как известно, нет ничего более долговечного, чем что-то временное.
И вот я уже три года живу в поездах, пока муж-железнодорожник калымит между сменами по-слесарному, а младшая сестра-девятиклассница прогуливает уроки.
В тускло освещённом тамбуре замаячила синяя униформа кондуктора. Необъятная женщина с кудрявой головой, нахлобученной на три желейных подбородка, отчитывала курящего мужчину. Глухонемой молодой цыган, не успев раздать весь товар, поспешил собрать урожай. Беляш на записке, как и вызывающий взгляд Ирины, он проигнорировал. Мне же улыбнулся, спрятав купюру в поясную сумку. Интересно, сколько он выручил с нашего вагона?
Ознакомительный фрагмент есть на Ридеро!
Чёртов интернат. Роман ужасов.