Советский и российский прозаик, драматург и сценарист МИХАИЛ РОЩИН родился 10 февраля 1933 года в Казани. Ушёл из жизни 1 октября 2010 года в Москве.
...Замечательный кусок в давнем интервью Георгия Елина с М. Рощиным:
«В начале 60-х сидели мы с Боровским [Давид Боровский - художник, сценограф, много лет отдал Театру на Таганке] на нашей коммунальной кухне, ели ложками из кастрюли холодные макароны, запивая их водкой, и говорили о том, что непременно будет.
– Какой у нас самый известный театр?
– Ясно, МХАТ, – говорит Дезик.
– Ладно, пусть будет МХАТ. Так вот, однажды я напишу замечательную пьесу, её поставит во МХАТе самый лучший режиссёр, а ты сделаешь декорации. И когда будем выходить с тобой на поклоны, вспомним этот вечер, нашу кухню, водку с макаронами... Вот за это давай и выпьем!
И выпили.
...Прошёл десяток лет, написал я пьесу «Эшелон», её поставил на МХАТовской сцене Эфрос, а Боровский сделал гениальные декорации – без пафоса, с реальным товарным вагоном... И на премьере 9 мая 75-го года, выходя к рампе на поклоны, взял я Дезика за руку и говорю:
– Помнишь, как мечтали мы об этом дне?
И Дезик сказал:
– Помню!..»
Отрывок из книги воспоминаний Анатолия Смелянского "Уходящая натура" об этом спектакле, МХАТе, Олеге Ефремове и Михаиле Рощине:
Собственный драматург Михаил Рощин среди мхатовских авторов был самым американизированным. Он изъяснялся по-английски, бывал в Штатах тогда, когда я еще мечтал оказаться в Болгарии. В Хьюстоне знаменитый хирург Майкл Дебейки вставил Мише американский клапан в его ослабевшее сердце. И клапан этот работал превосходно, ничуть не убавив ни Мишиного жизнелюбия, ни его мягкого чудесного юмора. С американским клапаном в груди в начале 80-х Миша сочинил пьесу под названием "Перламутровая Зинаида". Русско-американская тема прошивала эту "Зинаиду" насквозь.
Читку устроили чуть ли не ночью, чтобы было поменьше соглядатаев. Многие хохотали до упада: комедия была с пылу с жару, с уймой запоминавшихся героев и словечек, с пьяницей носильщиком Колей- Володей, с какой-то безумной очаровательной американкой Пат, заболевшей Россией (тут же по ходу читки актеры быстренько распределяли роли, посматривая то на Вертинскую, то на Невинного, то на Евстигнеева). Пьеса была воспоминанием о 60-х годах, питалась воздухом несбывшихся надежд.
Страдательным центром пьесы был писатель Аладьин, сильно смахивающий на Мишу Рощина. Писатель жил в коммуналке с тараканами, но в голове его бродили фантастические идеи и планетарные образы. Теперь можно сказать, что это был последний наш театральный сатирикон, созданный на закате советской цивилизации. Ефремов в пьесу влюбился и, влюбившись, начал ее перестраивать. Перестройка современной пьесы была коньком Ефремова. Что бы он ни ставил - Вампилова или Петрушевскую, Шатрова или Гельмана, - все они так или иначе попадали в тигель его давильно-плавильной машины. Облюбованную пьесу он начинал изнутри проживать, проверять и оправдывать. Он не над текстом работал, а над теми источниками, из которых пьеса была извлечена. Он пересказывал автору его пьесу так, как она могла бы сложиться, если бы тот доверился непредсказуемости реальной жизни. Он менял сцены, сюжет, придумывал новые характеры, тут же проигрывал их изумленному и смятому драматургу. Его воображение и творческая воля часто совершенно подавляли авторов. Иногда это заканчивалось обидами, разрывом отношений, но ничто не могло поколебать его решимости. Казалось, что именно таким образом он становится соавтором драматурга и присваивает себе право говорить от первого лица.
"Перламутровую Зинаиду" он перестраивал много лет. Прочитали пьесу в 1980 году, а выпустили премьеру осенью 1987-го. И Михаил Михайлович Рощин безропотно подчинился режиссеру, пройдя вместе с ним и с пьесой, перестроенной до основания, из одной эпохи в другую. Автор "Зинаиды" не был для Ефремова просто автором. Рощин был его ближайшим другом, его писателем, его Чеховым и Булгаковым одновременно. О.Н. смотрел на Рощина влюбленными глазами, в тяжелые минуты своей жизни только к нему и обращался.
Незадолго перед уходом, чувствуя свои сроки, отправился в Переделкино к Рощину попрощаться. Миша стоял первым на этом листе ожидания. Как часто и бывает в настоящей мужской дружбе, они были на удивление разными. Рощин не занимал никакого официального места, он высмеивал и вышучивал как только мог ефремовские опусы вроде "Сталеваров" или "Так победим". Один был из породы таранов, другой - из тех, кого таранили. Один был ведущим, второй - ведомым. Один хотел и мог говорить "о правах человека", другой любил писать ночные пейзажи с осколком разбитой бутылки, в которой отражается свет Луны. Один был вождем, второй - советским Тригориным. Легкий слог, юмор, скрытая лирика, романы с актрисами, безволие, шарм, больное сердце со вшитым американским клапаном, пристрастие к шампанскому, мужская солидарность - ну, все, все притягивало Ефремова к Рощину.
Если хотите, он помогал Ефремову очеловечивать МХАТ. Государственный ритуал "Зинаида" была именно в том ряду. Но более неподходящей пьесы для начала 80-х нельзя было и придумать. Война в Афганистане, московская Олимпиада, на которую американцы не приехали, а вслед за ними - и полмира отказались. И тут МХАТ СССР им. Горького предлагает какую-то комическую утопию на тему неизбежной дружбы русских и американцев, которым никуда друг от друга не деться. В Минкультуры, прочитав пьесу, пришли в оторопь. Месяца два молчали, а потом последовало приглашение к Демичеву на беседу. Передавали, что Петр Нилович был оскорблен самим фактом, что ему дали читать такую мерзкую пьесу. Повестка не была обозначена, но никто из нас не сомневался, что речь пойдет о пьесе Рощина, вернее, о ее запрете. Были приглашены Ефремов, директор театра Ануров, Ангелина Иосифовна Степанова как парторг, я как завлит и Марк Исаакович Прудкин как ветеран. За столом расселись так: во главе Петр Нилович, рядом - саблезубый зайчик, которым незадолго до этого украсили фауну союзного министерства. Ефремов сидел справа от Петра Ниловича, следом за ним - я, еще дальше - Прудкин, который, надо сказать, очень плохо слышал. Напротив нас, на стороне Зайцева, разместились Степанова и наш директор. Ритуальное действо начал министр.
Говорил он всегда очень тихо, почти не повышал интонации. К разговору его подготовили, перед ним было несколько карточек, видимо, с основными темами, которые предполагалось затронуть. Такие разговоры никогда не начинались в лоб. Были сложившиеся правила государственного театра, и Демичев, как опытный игрок, эти правила соблюдал. Он начал с разминки, которую посвятил остроте международного положения, угрозам американского империализма и т.д. Разминка протекала в привычном режиме, мы внимали, директор наш что-то помечал и записывал, подчеркивая важность и новизну принимаемой информации. Иссохшая, но всегда элегантная Ангелина Иосифовна производила свои еле заметные фирменные пассы шеей и головой, которые когда-то навеяли ее партнеру и другу Ливанову образ "змеи чрезвычайного посола" (после премьеры пьесы "Чрезвычайный посол", где Степанова играла Коллонтай). Марк Исаакович мало чего слышал, но терпеливо подыгрывал в массовке. Внезапно Петр Нилович прервал доклад о международном положении и обратил свой взор на Ефремова, который, как было сказано, сидел справа от него в какой-то неправильной позе. Поза-то и сбила с толку. О.Н. глядел в пол, как будто что-то там потерял. Это было явным нарушением порядка, и кандидат в члены ПБ отреагировал: "Олег, я что-то не то говорю?". Мгновенный ответ: "Нет, нет все нормально". Петр Нилович продолжил, но Ефремов не изменил мизансцены. Он по-прежнему смотрел в пол, скорбно сосредоточившись на своей потере. Петр Нилович еще раз запнулся и еще раз вопросил, в чем дело. О.Н. по-актерски успокоил его жестом: мол, все нормально, я внимательно слушаю, продолжайте.
Продолжать министр уже не мог. Ритм и чин ритуала был сорван, и он решил перейти к другой теме, которая была уже в непосредственной близости к тайному смыслу всего разговора. Потасовав карточки, он выбрал нужную и произнес довольно торжественно: "Чехов сказал: в человеке все должно быть прекрасно -- и лицо, и одежда, и душа, и мысли". Ангелина Иосифовна чуть изогнула шею и выдвинула вперед головку в знак согласия, директор тут же записал в книжечку услышанную как бы впервые мудрость. И вот тут-то без всякой видимой причины Ефремов взломал архитектуру беседы: "Чехов этого не говорил". Это уже было не нарушение чина - это был скандал. Воцарилась гробовая тишина, и в этой тишине Марк Исаакович, не уловив реплики, громко вопросил как бы всех сразу: "Что он сказал?" (имея в виду Ефремова, конечно). Демичев по-детски изумился, растерянно посмотрел в сторону саблезубого. Тот, видимо, был ответственным за цитаты и послал шефу красноречивый жест всем телом, означавший только одно: цитата проверена, "мин нет". Потом вынул из внешнего кармана пиджака маленькую расческу, вложил ее в лапку и привел в порядок чуть растрепавшиеся волосы. Получив подкрепление, химик и министр произнес во второй раз, уже директивно: "Чехов сказал..." И тут Ефремов пошел на "вы" и вновь ответствовал: "Чехов этого не говорил". Директор прекратил писать, головка Ангелины Иосифовны совершенно исчезла в глубине туловища. Прудкин срочно решил поправить слуховой аппарат, как бы занявшись важным делом. Безмолвная перекрестная дуэль взглядов, тупое молчание, которое Ефремов наконец разрядил. Это, мол, не Чехов сказал, а доктор Астров. Пришла очередь торжествовать химику и саблезубому: "Ну какая разница!". Оба даже руками всплеснули от возмущения и гордости. Ефремов, казалось, только этого всплеска и ждал. Последовал немедленный разящий удар: "Разница огромная, я хорошо знаю роль Астрова и люблю, например, другие его слова: "Обыкновенно я напиваюсь так один раз в месяц. Когда бываю в таком состоянии, то становлюсь нахальным и наглым до крайности... И в это время у меня своя собственная философская система, и все вы, братцы, представляетесь мне такими букашками... микробами".
В гробовой тишине Петр Нилович перетасовал карточки, нашел необходимую и озвучил ее совсем слабым, но от этого еще более зловещим голосом: "Да, Олег Николаевич, проблема пьянства - это серьезнейшая социальная проблема". Директор пометил что-то в блокноте, Ангелина Иосифовна выглянула из самой себя и изогнула изумленную шейку в сторону О.Н., Марк Исаакович угрозы не расслышал и продолжал блаженно улыбаться. Ефремов выиграл - если не вчистую, то по очкам. После позора с чеховской цитатой беседовать о пьесе Рощина или запрещать ее кандидат в ПБ не захотел. Разговор был скомкан, а мы - отпущены восвояси.
Премьера "Перламутровой Зинаиды" Ефремов отстоял. Теперь он начал ее перекраивать и перестраивать. Это можно было предвидеть. Непредвиденным было то, что перестраивать начнут всю страну...
Началась словесная эйфория. На журнальные страницы без разбора кучей вывалили весь русский подпольный век. Хрупкое сочинение Миши Рощина, которое все и держалось-то на советском фу-фу, на полузапретных шутках, на полузапретном юморе, разваливалось на глазах. Надо было бы оставить пьесу в покое - как историческую реликвию. Но это был бы не Ефремов. Он беспрерывно фонтанировал новыми идеями и предложениями, которые бедный Михаил Михайлович пытался старательно выполнять. Каждое улучшение пьесы оказывалось одновременно ее разрушением. Вместо рощинского героя, слабовольного фантазера ни рыба ни мясо, Ефремов подставил самого себя, скроенного из совершенно другого материала. Он подменил лирический субстрат рощинской истории и в конце концов должен был сам играть героя. Он замучил пьесу своей любовью...
Параллельно репетициям начался процесс раздела МХАТа. Актеры должны были легко шутить и радоваться в то самое время, когда театр погрузился в склоку, в грандиозный театральный скандал, предвосхитивший конец эпохи и распад страны...
Про ближайших актеров, которые покинули МХАТ навсегда, перед смертью в больнице на Парковой улице он коротко бросит: "Они меня предали". Комментировать это не берусь. Скажу только, что никакое иное слово не имеет столько значений в театральном словаре, как слово "предательство".
Цитаты из кнниги Олег Борисов. Отзвучья земного
"Апрель, 22 1986 год
Начал работать Ефремов над «Перламутровой». Разговоры о перспективе роли, но движения у персонажей никакого. С чего начинается, тем и кончается. Только слова. Очень много слов. Он заявляет нам: «Вы сами должны!.. Никто разжевывать за вас не будет…» Ишь каким тоном… Сами-то сами, но и режиссуру давай!..
Это была кульминация пошлости – «Перламутровая Зинаида». Я ушел из этого спектакля (еще во время репетиций) и сразу же – из театра.
Анастасия Вертинская:
[Олег Иванович]...отказался играть грузчика Колю-Володю в пошлой «Перламутровой Зинаиде», весь этот период выглядел как великий урок всем нам, кто свободной любви к искусству предпочитает театральное рабство. Известное клише о зависимости актерской профессии было внезапно разрушено его свободным и почти независимым общением с театром, партнерами и Ефремовым."
Программа о пьесах "Старый Новый год" и "Валентин и Валентина":
Кем стал это мальчик Митя:
О расставании с Е. Васильевой Рощин сказал в итервью:
"Катя Васильева – человек необычайного таланта и такого же дурного нрава. То, что ей Богом намечено, портит из-за несносного характера...
Катя перечисляет свои грехи, которые теперь отмаливает: «Я лгала, пила, разводилась с мужьями, аборты делала». Она надеется, что ее в царство Божие примут очищенной. Катенька, не это – твой самый страшный грех. Он в том, что ты только себя одну и любила всю жизнь. Приходят на память слова Фаины Раневской : «У нее всегда было такое выражение лица, будто ей под нос подсунули говно». Такой и у Кати нрав. А как же главная заповедь, Катенька: «Возлюби ближнего, как самого себя»?
Я переживаю за нее, потому что безумно любил. И она любила меня по-своему, насколько позволял эгоизм. Как сказал мой друг Олег Ефремов : «Ну что ты, Миша, плачешь? У нее нет органа, которым любят». Помню, как после инсульта я прилетел из Америки в Москву. Мы ехали из Шереметьево в Переделкино. По дороге Катя просит остановиться и сходить за картошкой. У меня сердце больное, а она меня навьючила. Это лишь один из примеров."
Цитата из интервью М. Рощина:
- У нас люди действительно ждут, кто бы их направил. Эта привычка ещё от времён ЦК КПСС осталась - что говорилось на съездах партии, то и было правильно и обязательно для всех и каждого. Но нужно иметь СВОЁ мнение. Когда учился в школе в третьем классе, наш директор, отставной солдафон, всех велел брить, как солдат. А я не хотел, у меня был мой любимый чубчик. Директор топал на меня ногами и орал: «Иди в парикмахерскую, чтобы я этого больше не видел!» Я пошёл. Вернулся надутый, в слезах, но - с чубчиком. Он вызвал военрука - ещё более жуткого типа, чем сам, и сказал: «Возьми ножницы и состриги чуб этому маленькому засранцу!» Тот зажал меня между сапог, ещё двое учителей меня держали... Я орал, кусался, колотил военрука кулаками, потом выхватил ножницы и сказал, что я его сейчас ими зарежу. Боролся за свои права человека! Чубчик остался на месте и до сих пор есть, между прочим. (Смеётся.)