Сашка Павлин был одноглазым. Но в отличие от пиратов он носил не черную, а белую, всегда идеально чистую повязку. Чаще всего его можно было увидеть в подворотне на углу Подколокольного и Петропавловского переулка рядом с такими же, как он, только великовозрастными балбесами. Они собирались в кружок, о чем-то толковали, непрерывно сплевывая за круг, и оглядывая прохожих из-под низко надвинутых на глаза козырьков своих кепок.
Подобные толковища были неотъемлемой принадлежностью всех подворотен Хитровки и ее окрестностей, которые так колоритно описал дядя Гиляй в книге «Москва и москвичи». Только у него шла речь о событиях начала прошлого века. Через 60 с лишним лет эти подворотни стали своего рода элитными «клубами по интересам», в которые никого кроме «своих» не принимали. Своими считались или ранее судимые жители прилегающих домов, или прибившиеся кандидаты в уголовники – потомки знаменитых обитателей этого микрорайона, вошедшего в историю Москвы с легкой руки Владимира Гиляровского.
Сашка Павлин еще не успел, насколько мы могли судить, стать блатным, но уже был полноправным юным членом клуба, где проходили теоретическую подготовку будущие воры, грабители и их добровольные помощники.
Мы с Игорем жили рядом. Я - в Подколокольном переулке, мой друг - в Астаховском. Вроде бы считались относительно «своими». Но о чем разговаривали между собой те ребята из подворотни, нам так и не дано было знать. Не будучи причисленными к лику избранных и незнакомые с их верованиями, «не имея чести» жить по их правилам и традициям, мы обходили их стороной. Не то, чтобы побаивались, но все-таки остерегались. Хотя были знакомы с ними с раннего детства. Впрочем, это не мешало «избранным» время от времени отрабатывать свои преступные навыки и на «своих». Тот перочинный нож, который как-то приставили к моему горлу в нашем же переулке, долго стоял у меня перед глазами. А те десять копеек, которые отобрали, до сих пор жалко. Еще бы! Тогда десять копеек — это же почти целое мороженое. Плюс одна копейка и…эскимо на палочке. А если добавить еще столько же, то «Ленинградское».
Мороженое и газированную воду продавала прямо у нашей подворотни, рядом с будками телефонов-автоматов толстая тетка в белой, чем-то вечно перепачканной, то ли куртке, то ли халате. Мы всегда удивлялись, как у нее это получалось: наливает сиропа мало, а в стакане оказывается много. Только повзрослев, разобрались, что, ополаскивая стакан, она быстро подставляла его под краник колбы с сиропом и стекавшая по стенкам стакана вода позволяла создавать впечатление о необыкновенной ее щедрости. Потом тетку заменили автоматы. Но сиропа от этого все равно не прибавилось.
Наша «родная» подворотня была не чета другим, узким и обшарпанным. Она представляла собою арку высотой в три этажа с большими двустворчатыми, постоянно запертыми металлическими воротами, и «охранялась», возвышающимися на постаментах по обеим ее сторонам статичными бетонными фигурами - мужика с отбойным молотком на плече и женщины – с винтовкой в руке. До сих пор не могу понять, что символизируют эти фигуры. Если бы они поменялись своими «орудиями труда», то это еще, куда ни шло. А так – недоступная для восприятия аллегория. Может быть, Родина – мать, защищающая мирный труд своего сына – строителя социализма?
Внутри – другое дело:
Мой милый старый двор,
Здесь в глубине твоей,
Среди уснувших на ночь зданий
Порой я думал о судьбе,
А ты хранил мои мечтанья.
Зимой ты становился белым,
Чернел забор лишь кое-где,
Скамейки покрывались снегом,
Деревья таяли во мгле.
Когда же дивным диким роем
Снежок кружился над тобой,
Ты мне казался бурным морем
С вдали чернеющей скалой…
Мой одноклассник, Сашка Мигдал писал некоторые домашние сочинения в стихах. Я тоже пытался. Только он получал 5/5, а я – 5/2. Двойку - за грамотность. С пунктуацией у меня до сих пор проблемы: не признают корректоры моих авторских знаков препинания.
Сашка и тогда был личностью уникальной. А сейчас - о-го-го! Профессор! На пару с кем-то, таким же выдающимся, они сделали открытие в области трехмерной фотографии. Чуть ли не на Нобелевскую тянули. А тогда, десятилетним он пытался объяснить нам, почему невозможен вечный двигатель, в двенадцать – как параллельные пересекаются в бесконечности. А вот среднюю школу, насколько я знаю, он так и не окончил. После девятого класса его, как победителя нескольких московских физико-математических олимпиад приняли сразу на второй курс, не помню уж какого технического института.
Не до подворотен ему было. Ни до своей, ни до нашей, совсем не «шпанистой», которая время от времени все же становилась местом побоищ: в случае милицейской облавы отсюда можно было легко разбежаться во все стороны. Однажды осенью, когда я поздним вечером возвращался домой после занятий в институте, «хитровские» бились с «покровскими». Чтобы попасть в свой подъезд, мне пришлось пройти сквозь всю арену, время от времени отвечая на приветствия знакомых гладиаторов. Одному ответить не успел: как раз в этот момент он получил удар гитарой по голове. Разбилась, к сожалению, гитара.
По улице мы с другом особенно не болтались. Время от времени по вечерам прогуливались по короткому участку Бульварного кольца - от Яузских до Покровских ворот. Зима. Руки в матерчатых перчатках глубоко засунуты в карманы пальто, и у обоих в правой руке по свинчатке – по увесистому бруску свинца. Так, на всякий случай. Мы мирные люди, но мы еще и дети своего времени и своего района. Наши матери очень удивлялись, почему внутренности перчаток их сыновей постоянно испачканы чем-то черным. Откуда им было знать, что окись свинца черного цвета.
Нынешняя Хитровская площадь побывала площадью Горького и вернулась в прежний формат. Астаховский переулок, называвшийся когда-то Свиньинским, стал Певческим, Петропавловский и Подколокольный не изменили своих названий. И дом со странными фигурами по сторонам фасада стоит на своем месте. Как на фото, только антураж теперь другой.