В истории культуры Древней Руси, наверное, нет ни одного другого более спорного памятника, чем "Слово о Полку Игореве". Споры о подлинности или поддельности этого литературного произведения продолжаются уже более 200 лет, и, кажется, нет надежды на то, что в ближайшее время им грозит завершение с тем или иным приговором.
Сомнения в подлинности "Слова" появились сразу после его опубликования, и этому много способствовал первооткрыватель произведения - А.И. Мусин-Пушкин. Граф Алексей Иванович, екатерининский вельможа, был избран действительным членом Российской академии наук, в составе которой с 1790 возглавлял наградной комитет по премиям. Он, кроме того - один из активнейших участников в академической работе по изучению древнего русского языка и составлению «Словаря Российской Академии». 26 июля 1791 он назначается обер-прокурором Священного Синода. Будучи страстным коллекционером древних рукописей, и пользуясь своим положением одного из главных лиц в административном управлении Церковью, А.И. Мусин-Пушкин осматривал монастырские библиотеки, и изымал, либо приобретал те рукописи, которые считал важными, интересными и ценными, для своего собрания. Указ Екатерины II от 11 августа 1791 г., согласно которому книжные собрания монастырей были переданы в ведение Синода, облегчали ему этот труд. (Надо отдать должное графу, он не задумываясь, и без всякой корысти передавал экземпляры своего ценнейшего собрания в Академию Наук, если считал это необходимым).
По сообщению, правда, довольно туманному, самого графа, в книгохранилище Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле в начале 1790-х гг. и был найден сборник, в состав которого входил список "Слова". Сборник был приобретён графом у архимандрита монастыря Иоиля Быковского. Об обстоятельствах приобретения сборника граф особенно не распространялся.
Спасский монастырь был в XII веке недалеко от стен кремля. В 1216—1218 годах в Спасском монастыре работало первое в Северо-Восточной Руси духовное училище. В 1216—1224 годы в монастыре был возведён каменный Спасо-Преображенский собор. Уже в первой половине XIII века в монастыре образовалась большая библиотека, а в скриптории велась работа по переписке книг.
Пока других списков "Слова" не обнаружено, что, кстати, является одним из аргументов сторонников поддельности произведения.
В 1800 году в Сенатской типографии "Слово" было издано по одной из копий, снятых А.С. Мусиным-Пушкиным. Судьба коллекции графа была трагичной - она сгорела во время пожара Москвы в 1812 году. Сгорел и сборник - конволют (т.е. состоявший из переплетённых в один том разных рукописей), который, вероятно, составлен был не позднее XVII века.
Почти сразу же после выхода "Слова" в свет возникли сомнения в его подлинности, с тех пор однозначного решения этой проблемы нет, хотя большинство отечественных историков и филологов, и ряд зарубежных славистов считают это произведение подлинным, и относят его написание к концу XII века. Противники подлинности "Слова" считают, что оно могло быть создано либо самим графом, либо архимандритом ярославского монастыря в конце XVIII века. Известнейший лингвист, акад. А.А. Зализняк, в большой работе, посвящённой разбору "Слова" с точки зрения лингвиста, отметил, что во многом это происходит из-за того, что обе стороны используют часто одни и те же аргументы, поскольку их можно толковать по-разному, но подавляющая их часть не являются вполне надёжными. В своей книге о "Слове" Андрей Анатольевич отметил, что доводы спорящих, как правило, относятся к области исторического и филологического знания (поскольку спорят в основном историки и филологи), и в гораздо меньшей степени используются аргументы лингвистические, основанные не на предположениях и допущениях, а на законах развития языка, и потому не допускающие двояких толкований.
Так, для самых известных защитников версии о позднем происхождении "Слова" — А. Мазона и А. А. Зимина — "лингвистика не является прямой специальностью и представляет лишь весьма второстепенный интерес; они не заходят в лингвистических вопросах дальше довольно поверхностных, а нередко и прямо ошибочных суждений. Капитальной роли лингвистических аргументов в обсуждаемой проблеме они не видят и не признают" (цитата из книги А.А. Зализняка). Один из "весомейших", как кажется сторонникам поддельности "Слова" аргументов - если какое-то слово встречается в "Слове", а более его ни в каких других древнерусских памятниках XI-XII века нет, то оно придумано фальсификатором, что и доказывает неподлинность всего произведения.
Встречаются часто и просто ошибки сторонников поддельности "Слова", показывающие неосновательность, какую-то даже шапкозакидательность их работ. Вот что пишет А.А. Зализняк: "Например, для Зимина наличие некоторого слова из "слова" в украинском и белорусском выглядит уже как улика против фальсификатора, а наличие в польском просто выдает его с головой. Вот пример: «В Слове о полку Игореве термин "степь" отсутствует, а вместо него везде употребляется "поле" ("загородите полю ворота"). Это вполне соответствует украинским думам XVI– XVII вв. и польскому языку XVIII в., где степь называется pole» (1963: 310). И это при том, что слово поле является нормальным названием для степи во всех древнерусских летописях (а как раз слова степь ни в одной из них нет)."
На таких же доводах строятся выводы нескольких немецких славистов (опять-таки лингвистами не являющихся). В 2003 году вышла толстенькая книга американского историка, слависта (как он считает) Эдварда Киннана, толщиной аж почти в 600 страниц, где он доказывает, что в "Слове" содержится огромное количество слов - богемизмов (.т.е. заимстований из чешского языка), и обвиняет в фальсификации Йосефа Добровского, чешского историка, талантливого слависта, основателя, можно сказать, славянской лингвистики, жившего во второй половине XVIII - первой четверти XIX века. На поверку эти самые "богемизмы" таковыми не являются, а само доказательство авторства подделки и поддельности "Слова" основано на хорошо нам теперь знакомом основании "хайли лайкли". Кстати, Добровский считал, что Россия должна стать объединяющей силой для всего славянского мира, и эту идею настойчиво пропагандировал. (Интересно, что Э. Киннану, чтобы объяснить совсем уж необъяснимые места "Слова" с точки зрения авторства Добровского, пришлось даже придумать его некую душевную болезнь).
Что же касается аргумента - слово в произведении есть, а в памятниках соответствующего времени его нет, значит, "Слово" - подделка, то, как выясняется, это положение вовсе никаким аргументом не является. Замечу, что выше упомянутые немецкие авторы, а также Э. Киннан, вообще недостаточно хорошо знакомы с древнерусскими источниками. Видимо, это считается для них необязательным. Иначе объяснить их нежелание привлекать материал берестяных грамот объяснить невозможно. А ведь большая часть слов, ранее известных только по "Слову", обнаружена и в берестяных грамотах, регулярно публикующихся с 1953 года. Впрочем, их, хайли лайкли, этим авторам хотелось бы объявить, наверное, подделками, тоже, но тут незадача - несколько лет на раскопках в Новгороде работали английские археологи, могущие подтвердить подлинность документов.
Вот ряд примеров, взятых мной из работы А.А. Зализняка, которые, надеюсь, будут небезинтересны читателю (текст я несколько упростил для удобства читателей):
для слова хърь"серое (небеленое) сукно, "сермяга" (из берестяной грамоты № 130) прямым соответствием оказалось только древнечешское šĕř ; многократно встречающемуся в берестяных грамотах сторовъ "жив и здоров», "благополучен» соответствует старопольское strowy; и т. д. Тем самым все те случаи, когда то или иное слово из «Слова» находит соответствие только в польском, или чешском, или сербском и т. д., нет уже никаких оснований рассматривать как полонизмы, богемизмы или сербизмы. Слово чему"почему» в ряде работ рассматривается как южнорусский элемент в составе «Слова»: ср. укр. чому" (при отсутствии данного слова в русском). Но берестяные грамоты ясно показали, что в древности это слово употреблялось в живой речи и на севере: оно встретилось в целых пяти грамотах. Так же трактовался и сложный союз чи ли (Чи ли въспъти было …); но он встретился в берестяной грамоте № 344. Тем самым часто встречающиеся указания на то, что некоторое слово из «Слова» ныне известно только в русском или только в украинском, в действительности мало что значат. В тексте «Слова» имеются случаи, когда формы двойственного числа без ясной причины перемежаются с формами множественного. Берестяные грамоты домонгольского периода, где двойственное число еще полностью живо, показали, что это не ошибки, а нормальное следствие того, что автор может легко переходить от обращения строго к двоим к таким фразам, где он уже мыслит своих адресатов вместе со всеми, кого они возглавляют (дружиной, домочадцами и т. п.). В ряде случаев в берестяных грамотах непосредственно обнаруживаются редкие слова или выражения, представленные в «Слове».. Шизымъ орломъ подъ облакы... Даль варианта с ш не знает. Скептики могли подозревать фальсификатора в том, что он просто выдумал вариант с ш или взял его из фольклора. Но в 1991 г. была найдена берестяная грамота XII века № 735, в тексте которой встретились слова конь ... шизыи. Древний песнотворец носит в «Слове» имя Боянъ, которое в традиционных памятниках XI–XIV вв. не встречается (если не считать таких косвенных следов, как Бояня улка в Новгороде). И вот в 1973–1975 гг. берестяные грамоты приносят нам бесспорные свидетельства бытования этого имени: оу Боьна в № 509 (XII в.), у Боьна в № 516 (XII в.), на Боьнъ в № 526 (XI в.). Представляют интерес также некоторые другие случаи лексических схождений между «Словом» и берестяными грамотами, в частности: Братiе и дружино! — ср. покланьние къ братьи и дрўжине (№ 724, 1160-е гг.); Бориса же Вячеславлича слава на судъ ("на смерт) приведе — ср. ида на соуд<ъ> "умирая» (грамота из Звенигорода Галицкого № 2, 1-я пол. XII в.); выторже "вырвал» — ср. ... сь вытьрьго "вырвавшись» (№ 752, рубеж XI–XII вв.).
Между прочим, Э. Кинннан как историк-славист, каковым он себя считает, просто обязан был привлечь материал берестяных грамот, однако, как оказалось, он просто отметал всё и вся, что не могло быть им объяснено, пусть даже фантастической болезнью Добровского, и не могло быть использовано для доказательства его даже не теории, а интуитивного мнения о подделке рукописи чешским учёным. Интересно, что аргументы, иногда сильные, защитников подлинности "Слова" Киннан даже не считает нужным рассматривать и разбирать. Он просто объявляет их несостоятельными, поскольку априори все сторонники подлинности неправы, ибо для них подлинность "Слова" - лишь вопрос веры. Понятно, что труд Киннана отнести к категории научных несколько затруднительно.
Вот так получается, что берестяные грамоты не только несут новую историческую и лингвистическую информацию, но и помогают решить - как мне кажется, окончательно - вопрос о подлинности "Слова" или его поддельности в пользу первого утверждения.
(Статья подготовлена с использованием книги: Зализняк А.А. Слово о полку Игореве: взгляд лингвиста. М., 2004.)