В постсоветских СМИ неоднократно обсуждалась судьба Фанни Каплан. Упомяну лишь одну статью, которую читал не помню в какой газете. Автор сравнивает Каплан с Засулич, которая тоже была женщиной и тоже стреляла. Суд присяжных ее оправдал (правда, Александр ІІ тут же послал жандармов арестовать ее), а вот Фанни Каплан расстреляли.
Если Трёпов, по словам Кони, поверил вздорной идее, витавшей в консервативных кругах, будто достаточно выпороть революционеров, и они почувствуют себя нашалившими детьми; если перед экзекуцией он искал Кони и хотел с ним посоветоваться; если после порки он послал Боголюбову гостинцы (вскоре тот сошел с ума); то через четверть века опыт должен был чему-то научить власть. Однако в 1902 году губернатор Вильно фон Валь велел высечь участников первомайской демонстрации. Революционер Леккерт ранил фон Валя из пистолета в руку и ногу. Леккерта судил уже не суд присяжных, а военный трибунал. Он был повешен за защиту чести рядовых граждан.
К тому же, автор статьи забыл, что Засулич покушалась не на первое лицо государства. А если бы на месте Трёпова был Александр ІІ? И гадать не надо: Каракозов промахнулся, но был казнен.
Более того, покушение Фанни Каплан на Ленина по счету не было первым. Приведу свидетельство В. Д. Бонч-Бруевича, которое начинается с прощания народа с Лениным: «Ночью вошел с идущими чередой на поклон и лицезрение того, кто дорог всем и каждому, вошел громадный, высокий, вошел и отшатнулся, и стал в стороне, стал и смотрит, бледный и недвижимый, и тихо-тихо склоняется на грудь его победная головушка. Жестокая мука и боль искривили его лицо, и слезы наполнили его глаза, и он, большой и смелый, он, видавший виды, готов вот тут сейчас почти расплакаться.
Смотрю — знакомый человек…
Идет сгибаясь, точно тяжелая ноша давит его…
— Узнаете?
— Да, узнаю, — сразу мелькнуло мне далекое прошлое…
— Я — Ушаков…
Да, Ушаков, это тот, один из тех, кто стрелял в Владимира Ильича еще в 1918 году в Петрограде, когда он возвращался с митинга в казармах и когда его автомобиль был изрешечен револьверными пулями. Я был тогда во главе 75 комнаты Смольного, где испытанные рабочие ˂…˃ творили революционное правосудие ˂…˃ боролись с пьяными погромами, грабежами и убийствами, чинили суд и расправу во имя диктатуры пролетариата над всеми теми, кто покушался на молодую советскую власть.
В два, в три дня напали мы на верные следы тех, кто покушался на жизнь Владимира Ильича, и арестовали всех их. Ускоренное следствие быстро разматывало сложный клубок, и дело шло к полной развязке. Не однажды сообщал я Владимиру Ильичу о результатах следствия, беспощадно разоблачавшего врагов революции.
Да так ли все это? Да верно ли? Смотрите, нельзя так… Нет, это надо доказать… Это может каждому показаться… Эти показания недостаточно достоверны.
И так каждый раз. Самые большие препятствия в следствии по делу покушения на его жизнь ставил нам не кто иной, как он сам, нередко переходя как бы в защитника арестованных врагов его и наших.
И вот, когда решительно все было доказано, когда цепь свидетельских показаний замкнулась, когда не было ни малейшего сомнения, что это они совершили то, что чуть-чуть не отняло у пролетарской революции ее вождя, — вдруг грянула под Псковом пушечная канонада перешедших в наступление немцев, решивших двинуться на главную цитадель революции, на Красный Петроград.
— На фронт! Хотим на фронт! Просим, умоляем бросить нас на бронепоездах на немцев, в самых первых рядах! — писали мне арестованные контрреволюционные террористы, когда они прочли пламенное воззвание Владимира Ильича: «Социалистическое отечество в опасности!»
— Владимир Ильич, они — он сразу почувствовал, кто „они”, — просят бросить их на фронт, на немцев. Виновность их вполне доказана…
— Освободить, сейчас же! Хотят на фронт — послать!
— А дело?
— Дело кончено».