И вот он, день 4 июля 1944 г. Последний день в Барановичах. Никто не знал, что в этот день нас тут не будет. В шесть утра все ушли на работу. Я попал в команду, которую привели на большой склад, где лежали на полках запчасти к самолётам, машинам, и видимо, всем видам военной техники. Заставили протирать и складывать протёртое отдельно. Конвой снаружи, с нами один завскладом, который ходил из конца в конец. Тут же нашли бутылки с горючей жидкостью и приготовили их, чтобы уходя спрятать в штаны и вынести из склада. Вдруг налетели русские самолёты, сбросили бомбы, а потом между тремя немецкими и двумя русскими завязался воздушный бой. Два мессершмитта загорелились и полетели к земле. Третий пытался удрать, но был настигнут и тоже подожжён. Немцы в панике смотрели на происходящее, завскладом тоже убежал на двор наблюдать за воздушным боем.
Мы в складе остались без присмотра. Двое наших сделали своё дело и незаметно вышли в толпу. В это время приехал на мотоцикле помкоменданта, злой унтер, и бегом погнал нас в лагерь. Отошли не более ста метров - склад с запчастями воспламенился. Мы ликовали и радовались удачному случаю уничтожить такой большой богатый склад.
Пока шли до лагеря, снова налетели русские самолёты, начали бомбить. За городом шёл бой. Немцы в панике собирались. Мы на ногах поели полученную баланду и свои 200 грамм хлеба. Уже стояли в строю, готовые к отправке. Когда раскрылись ворота лагеря, на нас такой шум, крик, ругань подняли, спешно погнали на станцию, где посадили в вагоны с решётками, закрыли двери и прикрутили проволокой. Поезд тронулся.
Когда стемнело, наш состав оказался среди множества составов на какой-то станции. Станцию бомбили несколько русских самолётов. Бомбы рвались с такой силой, что наш вагон сотрясался после каждого взрыва. Кое-где осколками пробило стены вагона. Мы лежали друг на дружке, прижавшись к полу. Когда сверху с воем летела бомба, каждый думал: "Ну, последний вздох и нас сейчас не будет...". Казалось, каждая летящая бомба прямо над нашими головами. Но лётчики, видимо, знали, что в составах везут пленных или мирное население, по вагонам не бомбили, а от здания станции и других строений остались груды развалин.
Итак, Барановичи остались позади. Там в последние сутки ночью, когда все спали, пробовали пустить в казарму газы. Все, кто спал на нижних нарах, задохнулись. Ни один не поднялся. Перед рассветом объявили тревогу, всех, кто остался жив, выгнали во двор. Трупы убрали через другой выход. Хотя и меняли условия в лучшую сторону, всё равно оставались зверьми и продолжали проводить опыты. От одиночных случаев увода в газовую камеру перешли к опытам прямо в казарме. И так наша жизнь была каждую минуту в опасности. Уже два года жили в этом концлагере, всё тот же был комендант, его помощник, большинство конвоя были те же. В каждом из них чувствовался злейший враг: сегодня разговаривает с пленными, оставляет окурок недокуренной сигареты, а завтра штык в спину пленного воткнёт.
ПОЛЬША
8 июля 1944 года наш лагерь оказался в городе Бельске и стал бродячим лагерем. Водили нас из одного места в другое по польским деревням. Копали землю, рубили лес, но жителей-поляков не допускали до нас. Иногда люди хотели дать чего-нибудь съестного: хлеба, молока, картошки или, хотя бы, яблок. Немцы угрожали им оружием и гнали.
В одной из деревень у меня загноилась рана, от неё пошли крупные нарывы (чирьи) по голове и лицу. Образовалось тридцать шесть нарывов величиной каждый с воробъиное яйцо. Поднялась высокая температура и вот: я упал под копну пшеницы. Один из конвоя хотел меня пристрелить, а другой не дал. Вечером после работы отвели на место расположения в конюшню, где мы жили. На следующий день наш фельдшер, Иван Андреевич, сделал мне операцию: изрезал всю голову, а на лицо, где были нарывы, наложил повязки с ихтиоловой мазью. Итак, я опять остался жив. Продолжать своё мучительное существование.